Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
В следующем поколении Шуон продолжил этот дискурс в книгах, во многом близких геноновским по интонации и широте интересов, — среди них «Трансцендентное единство религий» (1953), «Постижение ислама» (1963) и «Эзотеризм как принцип и как Путь» (1981). Если оставить в стороне трудности, омрачившие жизнь Шуона и его окружения в самые поздние годы, когда он обосновался в Соединённых Штатах, следует сказать, что на протяжении многих лет он вёл исполненное достоинства, строго интеллектуальное и глубоко эрудированное исследование духовных традиций Востока и Запада, включая традиции коренных американцев. Генон, Шуон, А. К. Кумарасвами — эти люди обширнейшей учёности говорили и учили на языке универсальной духовной традиции.
Шуон, должно быть, одобрил замысел Уитхолла Перри, если только сам его не заказал: подвергнуть Гурджиева и его учение традиционалистской критике, чтобы доказать их полную несостоятельность. Взявшись за дело, Перри пустил в ход ломкую праведность, изощрённую метафизическую аргументацию и непрестанное презрение, облечённые в возвышенный язык Генона и Шуона, который в прошлом находил куда лучшее и более мудрое применение. Было немало обаяния и простой человеческой порядочности в том, как А. К. Кумарасвами нападал на ценности современного, посттрадиционного мира в полемических эссе и редких радиопередачах 1930-х и 1940-х годов. Чувствовалось, что к тебе обращается такой же человек, товарищ по страданию. В нападках Перри нет ни подобного обаяния, ни чувства братства; это репетиция Инквизиции. Убеждённость в собственной духовной ортодоксии и правоте давала ему привилегию низвергнуть «Гурджиева и его полчища», как он однажды выразился в апокалиптическом духе, во тьму внешнюю или во всё то, что следует за тьмой внешней. 57
Первое обвинение Перри заключается в том, что Гурджиев не заявил ни о какой известной линии преемственности и не предъявил никаких приемлемых свидетельств своих полномочий.
Поскольку Гурджиев утверждал, что является восприемником учений, переданных из древности, всё зависит от возможности определить, являются ли соответствующая духовная организация (или организации) и линия (или линии) передачи подлинными, действительными и ортодоксальными; тогда как вся суть дела упирается в то, был ли он сам законным представителем и верным проводником тех истин, с которыми мог соприкоснуться... Само собой разумеется, что любой, кто претендует на то, чтобы явиться из твердынь Центральной Азии с учением для Запада о возрождении человечества, мог бы чрезвычайно упростить дело, предъявив ясные и недвусмысленные свидетельства своих полномочий. 58
Упростить какое дело?
Ученики Гурджиева также обдумывали этот вопрос и, что неудивительно, пришли к иным выводам. «Гурджиев сам по себе был для меня достаточным источником, — писала Маргарет Андерсон. — Всё, что он говорил, было настолько необъятным, что не оставляло мне времени расспрашивать о первоисточнике. Знание, которым он обладал, откуда бы оно ни происходило, было для меня куда важнее любых изысканий о его исторических истоках. По собственным словам Гурджиева, это знание восходит к „посвящённым людям“». 59 Если это и кажется интеллектуальной ленью — хотя я так не считаю: это просто верность её опыту, — то того же нельзя сказать о Рене Зюбере, который снимал документальные фильмы о традиционных народах и проводил лето в сельском Марокко.
«Был ли Гурджиев традиционалистом? Куда вернее было бы сказать, что всё в нём было традиционным: он сам был традицией. Не раз во время путешествий, которые некоторые из нас совершали в Марокко, Афганистан, Тибет и Индию, мы представляли себе, как сталкиваемся с ним на углу улицы или в баре в самом сердце какого-нибудь базара!.. Нет никаких сомнений в том, что Гурджиев хотел замести следы своего прошлого, скрыть название той цепи традиции или посвящения, кульминацией которой он являлся. Это всегда делало его подозрительным в глазах традиционалистов; я имею в виду тех, кто не обладал, помимо других необходимых качеств, чувством юмора, совершенно необходимым, чтобы „учуять“, даже издалека, его верность традиции». 60
Оценка, которую Перри даёт гурджиевскому видению многоуровневого космоса — насквозь материального, но невыразимо утончённого в высших сферах, — облечена в шуоновский язык, опирающийся на традиционные индуистские и гностические концепции. Этот язык неприятен, но нам следует его услышать.
Абсолют для [Гурджиева] — это изначальное Всё или Целое, из дифференциации которого возникает многообразие явлений. Но его учение подпадает под гуну тамаса, поскольку всё истолковывается с количественной, материалистической и нетрансцендентной точки зрения. Изумрудная скрижаль в его случае сводится к формуле: „Как внизу, так и ещё ниже“, коль скоро он нисколько не отрывается от земли, разве что опускаясь в подсознание. Иными словами, единственные „миры“, открытые его сознанию, — это телесная область и низшие пределы психического царства. Сверхформальные, ноуменальные или архетипические сферы реальности — а именно всё духовное — полностью закрыты для его „общего присутствия“, не говоря уже о самом принципиальном Бытии и прежде всего об Абсолюте 61.
Иными словами, у Гурджиева нет духовности; есть только то, что отсюда и вниз. Всё духовное закрыто наглухо.
Сделав Вельзевула героем и рассказчиком своего главного труда — «Рассказов Вельзевула своему внуку», — Гурджиев вряд ли мог надеяться найти много сочувствующих читателей среди людей с буквальным мышлением, христиан или кого-либо ещё. «Он недвусмысленно отождествлял себя, — пишет Перри, — с „Дьяволом“, только при таком отождествлении он, естественно, воспринимал „Дьявола“ не как „зло“, а просто как „реалистичного“ 62». В следующей главе мы исследуем «Рассказы» и, помимо прочего, поразмышляем о выборе героя Гурджиевым. Тем временем Перри опирается на свидетельство из книги Повеля, написанное врачом, чтобы повторить сущую бессмыслицу. «С холодным врачебным взглядом