Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

Грузинский князь — близкий сердцу миф кавказского отрочества — не раз приходил Гурджиеву на память. В последней главе «Встреч

с замечательными людьми», посвящённой бесчисленным способам, какими он зарабатывал деньги в прежние годы, Гурджиев заверяет читателя, что князь Мухранский не имел к этому никакого отношения.

Я не вполне понимаю, почему некоторые интеллектуалы — как правило, обладающие солидными регалиями, — стремятся уничтожить Гурджиева. Его не уничтожить; всегда найдётся достаточно людей доброй воли и ясного ума, готовых позаботиться о его наследии, осознать его ценность и сохранить его живым. Я не вполне понимаю, почему некоторые авторы хотят, так сказать, любой ценой отвратить читателей от Гурджиева и его учения, выставить его сомнительным и опасным. Порой я мысленным взором смотрю на театр, которым окружал себя Гурджиев, на провокации, вспышки ярости, намеренное наступание на больные мозоли, а также на тёплые и понимающие объятия для людей «всякого рода», как мы уже слышали от него самого. И я вижу, разумеется, Диогена нашего времени — им трудно быть и его трудно выносить, как говорит нам д’Аламбер в эпиграфе к этой книге. Но я вижу и нечто иное: необычайно одарённого учителя, который колоритно и основательно защищается… от нас.

Но не от всех нас без исключения. Грюнвальд вспоминал, как во время обеда на улице Полковников Ренар раздался дверной звонок: это почтальон доставил посылку.

Г-н Г. пригласил его войти и в присутствии всех сидевших за столом гостей завёл с ним разговор о его работе. Держась совершенно непринуждённо, почтальон произнёс: «Как вам сказать, господин Гурджиев… Работа для меня — необходимость, а не просто способ зарабатывать деньги. Через неё я также познаю мир». Г-н Г. поднялся, велел поднести ему бокал арманьяка, чокнулся с ним и затем торжественно произнёс, обращаясь ко всем нам: «Вот именно так вы и должны говорить. Работа — это необходимость». Затем он подарил почтальону бутылку старого коньяка — драгоценную редкость в 46

Я не думаю, что из этого следует делать вывод, будто учение Гурджиева не подходит людям с дисциплинированным умом, занятым сложным интеллектуальным трудом. Но здесь всё же есть урок, который я не решаюсь облечь в слова: позволить Гурджиеву и учению говорить с нами. От этого ведь так легко отгородиться. Я вспоминаю, к примеру, рецензию уважаемого биолога и популяризатора науки Жана Ростана, написанную, когда ставшее ныне классическим изложение Успенским бесед российского периода — «В поисках чудесного: фрагменты неизвестного учения» — впервые вышло на французском языке (под подзаголовком) в 1949 году. Упустив практически всё, что эта книга способна предложить в своём описании человеческого удела и человеческих возможностей (наш фрагмент в главе 3 касается знания и бытия), он в ярости обрушился на альтернативную науку и космологию, которые хоть и не занимают в книге главного места, но изложены с должной тщательностью. «О бреднях полоумного философа» — так озаглавил свою рецензию Ростан. Подзаголовок: «Эти „фрагменты неизвестного учения“ выставляют снобов дураками и одурачивают невежд 47». Неопифагорейское, отчасти теософское изложение законов природы и космологии во «Фрагментах» сложно; я и сам не слишком сведущ в нём. Я восхищаюсь теми — такими как Кристиан Вертенбейкер, ныне нейроофтальмолог на пенсии, — кто пишет об этом трезво и глубоко 48. Каков бы ни был взгляд на эту часть учения, быть слепым ко всему остальному весьма прискорбно. Много лет назад один знающий друг по-новому охарактеризовал Гурджиева — как переводчика, переводчика восточной мудрости и практики для западных умов. Не знаю, думал ли он о Марпе-переводчике, тибетском мудреце XII века, сыгравшем ключевую роль в передаче индийского буддизма в Тибет, но их роли были схожи. В обоих случаях перевод оказался хорош.

Энтони Сторр, вызывавший восхищение и сам достойный восхищения, собрал в своей книге 1996 года («Глиняные ноги») пёструю галерею персонажей, стремясь понять таких людей и предостеречь от них публику. Вступительная глава посвящена проклинаемому всеми массовому убийце — Джиму Джонсу из Джонстауна в Гайане; далее идут главы о Фрейде и Юнге, за каждым из которых он признаёт немалые заслуги, пусть они и были гуру; о двух индийских учителях, один из которых (Раджниш) обвинялся в США в тяжких преступлениях и был депортирован; и наконец, главы о Рудольфе Штайнере и Гурджиеве. Согласно Сторру, гуру, как правило, свойственны определённые общие черты.

Человек, становящийся гуру, обычно заявляет, что удостоился особого духовного озарения, преобразившего его собственную жизнь... Некоторые гуру склонны считать, что всё человечество должно принять их видение... У гуру... редко бывают близкие друзья. Их больше интересует то, что происходит в их собственном уме, чем личные взаимоотношения... Иными словами, они, как правило, интровертны и нарциссичны... Гуру склонны проявлять нетерпимость к любой критике, полагая, что всё, что меньше полного согласия, равносильно враждебности... Отношения гуру с последователями — это не дружба, а господство... Претендуя на высшую мудрость, гуру порой выдумывают таинственное прошлое.*° 49

Сторр приводит и другие характеристики; они передают общий колорит. Он находит Гурджиева интересным, поскольку тот — особенно через Успенского в Лондоне — привлёк столь многих выдающихся последователей: Ораджа, Мэнсфилд, Уокера, Хип, Андерсон и других, с кем мы встречались на этих страницах. Сторр, по-видимому, мало что знал о французских участниках и строит свои интерпретации на свидетельствах о Гурджиеве 1920-х годов. Впрочем, он всё же бросает в сторону Гурджиева пару костей признания. Он пишет, например, что «полное пренебрежение Гурджиева к науке и взглядам общепризнанных экспертов в высшей степени нарциссично. Однако временами он проявлял значительный интерес к другим людям и сострадание к тем, кто страдал. Порой он демонстрировал способность к глубокой сосредоточенности на отдельных людях, что, безусловно, составляло один из элементов его несомненной харизмы 50». Но