Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
И всё же... В Повеле действовало нечто такое, что он сам признавал лишь время от времени, но что ясно как день для читателей, готовых проследить за ним начиная с 1954 года. Начнём с тёплой семейной сцены. В очаровательных, исполненных нежности биографических мемуарах (2003), написанных его дочерью Мари-Клер, она вспоминает первое время, когда её отец только стал директором «Le Figaro Magazine». В воскресенье вечером он правил редакционную статью, которую нужно было сдать на следующее утро. Никакого досуга для него, писала она, — и он объяснил ей, что «усилие не в счёт, только сверхусилие» 28. Чистейший Гурджиев, идущий изначально от российского изложения и Приере (Prieuré), никогда не забытый.
В 1949 году Повель опубликовал небольшую книгу — метафизическую и религиозную фантазию, которую ныне трудно найти 29. Интересен её фронтиспис: весьма изящный рисунок, изображающий молодого Луи Повеля в медитации, — спокойный, собранный взгляд, сложенные руки; прекрасная иллюстрация, хотя нигде и не названная портретом автора. Казалось бы, на этом всё, но два десятилетия спустя в книге под названием (перевожу) «Ученичество безмятежности» (1978) Повель снова опубликовал этот рисунок в качестве портрета на фронтисписе с подписью: «Du temps que j'étais à l'école de Gurdjieff» — со времён, когда я был в школе Гурджиева 30. Во многом книга опирается на Гурджиева, не упоминая его. Удивительно, но при внимательном рассмотрении очевидно, что непростая причастность Повеля к учению Гурджиева стала в последующие годы чем-то вроде верительной грамоты, а также пробным камнем, основанием истины. «Гурджиев был варварским Сократом, — писал он в другом месте в 1978 году, — но именно на этом пути я научился главному 31». Повель знал литературу; возможно, он помнил, что Платон назвал Диогена «безумным Сократом». Мишель Рандом был не совсем неправ, хотя и во многом ошибался, написав, что «несмотря на свои оговорки, Повель оставался, возможно, одним из лучших учеников Гурджиева 32». Быть учеником, который восстал против учения и очернил его репутацию, быть учеником, который приводит идеи и взгляды из этого учения без указания авторства, — значит быть далеко не лучшим учеником. И всё же, когда в 1974 году Повель опубликовал кредо объёмом в целую книгу (Ce que je crois), то, во что он верил, было в общем и целом тем, чему он научился в гурджиевском кругу. «В конце концов, — писал он там, — я различаю лишь два рода людей. Тех (наиболее многочисленных), для кого реальность двойственна: их личность и мир. И тех (я в их числе), для кого реальность тройственна: их личность; мир; и присутствие себе и миру, которое больше, чем их личность, и больше, чем мир 33». «Я верю в невидимое, — писал он в другом месте книги. — Но для меня невидимое — это лишь видимое, ожидающее внимания. Внимание — это ключевая способность 34». Таких мест множество — чистый Гурджиев, хотя и выраженный в манере Повеля. Подобно Дж. Г. Беннетту, Повель вернулся к тому, что знал, — сохранив все свои оговорки. В новом предисловии 1996 года к своей книге он писал: «Был ли Гурджиев истинным мастером? Без сомнения. А хорошим мастером? Некоторые говорят, что были им разрушены. А я? Я тоже был отчасти разрушен. Но отчасти и создан» 35.
В беседе 1962 года Анри Траколь думал о Повеле и других. «Среди тех, кто был с нами рядом с господином Гурджиевым в 1940-е годы, — сказал он, — многих уже нет здесь. Одни умерли, другим пришлось уехать, третьи ушли, хлопнув дверью, насмехаясь или плюя в нашу сторону. И всё же, нравится это или нет, все они остаются объективно связаны с нами, а мы — с ними. Они — часть одного и того же приключения» 36.
Нам нужна более лёгкая тема — какое-нибудь развлечение, нечто для поднятия духа. Почему бы не деньги? Энтони Сторр, известный психиатр, который едва ли не свёл Гурджиева к прикроватной карте симптомов психического заболевания, должно быть, встречал в литературе рассказы о деятельности Гурджиева по сбору средств. Устраивались обеды, писал Сторр, «на которых выпивалось большое количество алкоголя и вытягивались крупные суммы денег у сотрапезников 37». В другом месте своей книги он добавлял: «Гурджиев был... искусным мошенником на доверии, который без колебаний обманывал других людей и выманивал у них деньги, когда ему это было необходимо».** 38 Обман и выкачивание денег — пока звучит не слишком занимательно, но наберитесь терпения. На самом же деле на протяжении десятилетий Гурджиев создавал вокруг потребности в деньгах нечто вроде театра, в котором его дар лицедейства охватывал широкий спектр сценариев и амплуа. Он мог ловко исполнять роли алчного торговца или зловещего мошенника на доверии — воспользуемся термином Сторра. Для его учеников это было впечатляющим зрелищем. Зюбер вспоминал, что «когда я впервые увидел, как он пересчитывает пачку банкнот со всей сноровкой кассира, это стало своего рода шоком 39». Он мог столь же убедительно играть роли щедрого хозяина, безрассудного расточителя или мудреца с оригинальными взглядами на деньги. Лишь одна область оставалась вне этой игры: он не устраивал театра среди учеников или для них, когда без огласки покупал невостребованные картины бедствующих русских эмигрантов или кормил их по утрам со своей кухни. Эти дела были исключением. Гурджиев обсуждал эту сторону вещей с Фрицем Петерсом, когда они встретились в Париже после войны.