Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
В гурджиевский круг Повеля ввёл в 1948 году композитор Пьер Шеффер, первопроходец конкретной музыки. На протяжении восемнадцати месяцев он занимался в группе под руководством Жанны де Зальцман; по собственным воспоминаниям, с Гурджиевым он виделся мало и исключительно в зале Плейель на занятиях Движениями. Его опыт как участника был неоднозначным и в конечном счёте катастрофическим. В конце этого периода он был срочно госпитализирован — истощённый, с мыслями о самоубийстве и лопнувшим кровеносным сосудом в глазу; во всех этих бедствиях он винил как учение Гурджиева, так и собственный ошибочный подход к нему. «Ученики, охваченные подлинной мукой, — писал он, — подходили к учению через свою муку, и... беды и расстройства, перенесённые некоторыми — в числе которых был и я, — были главным образом вызваны их исполненным муки подходом ко всему» 12. Его рассказ об участии в занятии Движениями отчасти отражает эту самооценку.
Я... выполнял некоторые из Движений и знаю, каких усилий они требуют. Они — результат своего рода распятия собственного «я». Представьте, что вы совершаете противоречивые движения всеми конечностями; само по себе это очень трудно и предполагает определённое владение телом. Представьте, что вы одновременно производите в уме чрезвычайно сложные вычисления по правилам, попирающим правила обычной арифметики... Наконец, представьте, что вы сосредотачиваете все свои эмоциональные силы на заданной теме (скажем, к примеру: «Господи, помилуй меня» — и чувствуете это всей глубиной сердца), и тогда вы получите некоторое представление о «работе», связанной с этими танцами... Мы выходили с этих занятий совершенно разбитыми и странным образом лишёнными наших обычных «я», чрезвычайно восприимчивыми к «чему-то иному» и словно наделёнными божественной свободой. Мы были, по сути, дегуманизированы 13.
Распятие себя? Обесчеловеченный? Противоречивые движения вместо гармонии различий? Ему следовало поговорить с кем-то более опытным. В последние месяцы с Гурджиевым на улице Полковников Ренар Дж. Г. Беннетт расспрашивал Жанну де Зальцман о чрезмерном усердии. «Я взбунтовался, когда господин Г. велел мне прилагать меньше усилий», — вспоминал позже Беннетт.
«Она сказала: „Это необходимо; нельзя подгонять организм слишком быстро. Один или два человека во французской группе поступали так и не хотели его слушать — и получили плохие результаты“. Я сказал: „Но ведь он сам всегда подстёгивал себя без всякой жалости. Почему я не могу хотя бы попытаться прилагать такие же усилия?“ Она ответила: „Нет, вы не совсем правы. Господин Гурджиев всегда время от времени расслаблялся. С тех пор как я его знаю, у него бывали поездки и прочее просто для того, чтобы расслабиться и побыть в своё удовольствие. Если он говорит вам расслабиться, вы должны это сделать“».* 14
Я сомневаюсь, что она имела в виду Повеля, который не занимался в группе с Гурджиевым, однако её совет мог бы сослужить ему хорошую службу. Я не могу заставить себя усомниться в том, что Повель принадлежал к кругу Гурджиева, но он столкнулся с собственной юношеской горячностью и склонностью к крайностям, так и не поняв того, что прояснил для себя Грюнвальд. «Я замечал, — пишет Грюнвальд, — что каждое открытие позволяло мне продвинуться на шаг при условии, что оно носило спонтанный характер. И наоборот, всё, что я форсировал, становилось искусственным и обманчивым. Всякое напряжение, любое нетерпеливое ожидание неизменно приводило в тупик... Те, кто слушал указания [об упражнениях] без понимания, становились их жертвой». 15
Опубликовав в 1952 году во французском журнале об искусстве то, что, по всей видимости, было кратким пробным эссе, — я его не видел, — Повель в 1954 году выпустил книгу «Мсье Гурджиев» с развёрнутым подзаголовком (перевожу): «Документы, свидетельства, тексты и комментарии о современном инициатическом обществе». В предисловии он пояснял: «Мне казалось неотложным и необходимым собрать как можно больше ясных документов и свидетельств о личности, учении и влиянии Георгия Гурджиева, а также о деятельности групп, которые он основал во Франции и в других местах; попытаться осмыслить опыт тысяч его учеников, дать точные сведения о начинании, беспрецедентном в этом столетии, чтобы донести до широкой публики как его опасности, так и его необычайную важность» 16.
Мишель Рандом, биограф Люка Дитриха, писал, что Повель был «первым во Франции, кто поднял le problème Gurdjieff — проблему Гурджиева — и привлёк интерес публики к этому противоречивому духовному учителю» 17. Мне же кажется, скорее, что Повель сам создал le problème Gurdjieff — ставшую в гораздо большей степени его собственной проблемой, нежели чьей-либо ещё, причём в годы Великой молитвы среди ближайших учеников Гурджиева, когда они заново осмысляли то, что было, и то, чему предстояло быть. Меньше всего им было нужно нарушающее их покой пристальное внимание общественности. Именно это и преподнёс Повель в книге, нашедшей весьма широкую читательскую аудиторию. Выйдя в английском переводе немало лет спустя, в 1972 году, с добавлением — по какой-то совершенно посторонней, нелепой причине — эротических сюрреалистических иллюстраций французского художника Феликса Лабисса, эта книга почти не оказала влияния на англоязычный мир, хотя её и читали. Но во Франции дело обстояло иначе: литературная и культурная жизнь сосредоточена в Париже и ещё нескольких городах; крик с Левого берега слышен повсюду.
Книга представляет собой поразительный образец двойственности с явным уклоном в сторону неприятия и тревоги. Гурджиев был исключительно важным учителем — и пагубным. Учение начало показывать западному миру, как усваивать эзотерические и восточные истины, — но привело к тому, что некоторых учеников «поразили странные болезни, в отдельных случаях смертельные» 18. Повель обратился к прошлому, собрав и перепечатав статьи 1920-х годов уже встречавшихся нам авторов — Дени Сора, Ллевелина Поуиса (того самого,