Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Идеи есть. Не хватает людей, способных прожить эту драму, сделать эти истины иного порядка основой жизни на земле.
«Прожить драму». Ничто из этого не должно было быть лёгким, но должно было давать жизнь и преображать, как это было во времена Гурджиева. Так оно и было благодаря заботе Жанны де Зальцман и её коллег во Франции и за её пределами. Так оно и остаётся — везде и всегда, где к нему относятся бережно.
Глава 8. «Осмеяние»
Много лет назад я сидел в гостеприимном доме доктора Рамы Кумарасвами, сына учёного-энциклопедиста Ананды К. Кумарасвами (1877–1947), которому я посвятил почти десятилетие исследований и публикаций. Мы с Рамой были друзьями и интеллектуальными соратниками в пору, когда я вёл эту работу. Мы шутили, что мы — подменыши: моя семья ожидала, что я стану хирургом, каким был он, а от него ждали, что он станет учёным, каким был я. В тот день мы говорили о Гурджиеве и его учении, служившем мишенью для осмеяния среди членов духовного кружка вокруг швейцарского мистика Фритьофа Шуона, к которому принадлежал Рама. «Если учение Гурджиева столь чудесно, — сказал он мне, — почему вокруг не летают бодхисаттвы? Почему его влияние столь незначительно и скрыто?» Вскоре мы оставили эту тему; между нами было множество других. Что же до меня, то бодхисаттвы действительно существовали — не над головой, а вполне твёрдо ступающие по земле и доступные для беседы, если обратиться к ним с должной учтивостью. Гурджиев заново нанёс на карту и обновил возможности пробуждения и совести и передал следующему поколению стройный свод идей, практик, внутренних установок и даже незабываемую музыку. Его ближайшие ученики были замечательными людьми, а они, в свою очередь, учили следующие поколения. Крылья ни к чему.
Казалось бы, осмеяние должно быть исключено, а ценность достигнутого Гурджиевым должна была оградить его репутацию и учение от агрессивных крайностей критики. Но вышло иначе. Вскоре после его смерти осенью 1949 года и время от времени с тех пор он подвергался яростным личным нападкам, а учение — осмеянию, в особенности со стороны двух прославленных французских авторов, которые также руководили популярными периодическими изданиями. Нам предстоит обратиться к сочинениям и жизненному пути Луи Повеля (1920–1997) и Жана-Франсуа Ревеля (1924–2006) — в особенности Повеля, завоевавшего широкую аудиторию во Франции, а в переводах — и в англоязычном мире. Будучи агрессивными критиками, они оба на протяжении нескольких лет после Второй мировой войны были причастны к учению Гурджиева, прежде чем перейти к тому, что оказалось их подлинным жизненным призванием: роли публичных интеллектуалов, обладавших значительным, хотя и совершенно различным влиянием. Третий видный автор, британский психиатр Энтони Сторр (1920–2001), охарактеризованный газетой «Гардиан» как «самый эрудированный психиатр Великобритании», не имел непосредственного опыта соприкосновения с Гурджиевым или учением, однако включил главу о нём в свою последнюю книгу «Ноги из глины: святые, грешники и безумцы; исследование о гуру» 1. Сторр не любил гуру и не любил то, что знал о Гурджиеве. Мы рассмотрим его точку зрения. Кроме того, нам не следует сбрасывать со счетов взгляды Уиттолла Перри (1920–2005), американского участника кружка Шуона, который, подобно лишённому чувства юмора разъярённому ангелу, обрушился на то, что ему было известно о Гурджиеве и учении. Время от времени нам придётся опираться на размышления уже знакомых нам учеников — Уокера, Зюбера, Грюнвальд, Хэндса, Беннетта, — испытавших на собственном опыте оба конца палки: сияние и доброту, суровые уроки и пренебрежение условностями.
Некоторые критики Гурджиева в годы после 1949-го понимали его превратно — по неведению или умышленно. Без должного представления о фактах и контексте, без доброй воли или хотя бы некоторой доли объективности нет ничего проще, чем вычитать всё, что заблагорассудится. Профессор Питер Вашингтон подготовил солидную и привлекательную серию изданий классической поэзии; понятия не имею, что побудило его опубликовать в 1993 году пренебрежительную критику западной оккультной традиции, включая, помимо прочего, Гурджиева и его учение. В книге «Бабуин мадам Блаватской: история мистиков, медиумов и изгоев, принёсших спиритизм в Америку» Вашингтон желчно искажает пронзительный момент лета 2 Действующие лица: Люк Дитрих и Гурджиев. Мы уже встречали Дитриха — великолепно одарённого молодого писателя, которого Гурджиев называл «mon collègue». В конце мая того года Дитрих приехал к своему другу доктору Юберу Бенуа в Сен-Ло — небольшой нормандский городок, попавший в июне под бомбардировку союзников, когда немецкие войска отступали через Францию 3 Дитрих неотлучно следовал за доктором во время его обходов по Сен-Ло и соседним деревням, где было много раненых. Во время очередной бомбардировки Бенуа оказался придавлен обломками рухнувшей трубы, а Дитриха взрывной волной отбросило в воздух, но он получил, казалось бы, незначительные травмы. Бенуа выжил, несмотря на тяжёлые ранения, из-за которых осталась парализованной рука, тогда как спустя несколько дней после бомбардировки у Дитриха появились признаки инфекции, которая постепенно переросла в системную. В отсутствие антибиотиков его состояние представляло угрозу для жизни; его перевезли в больницу в Париже.
Извещённый мадам де Зальцман, Гурджиев навестил его в дни, оказавшиеся последними в жизни молодого писателя. Он принёс редчайшую из вещей — два апельсина, добытых неведомо какой ценой на чёрном рынке, — и вложил их в руки Дитриха. Гурджиев знал преданность Дитриха Земле, её красоте и чудесам, знал и его чувственность. Яркие плоды несли в себе утешение всех добрых земных вещей. Будучи не только писателем, но и фотографом, Дитрих в предшествующее десятилетие опубликовал юношескую книгу фотографий под названием «Terre» — свою дань уважения фермам, полям и безмятежным стадам 4. Подаренные апельсины принесли ему некоторую долю покоя. Гурджиев сказал ему: «Вся твоя жизнь была подготовкой к этому моменту» 5. Это древнейшая мудрость — сократовская, если не ещё более ранняя.
Я подробно останавливаюсь на этом эпизоде, потому что профессор Вашингтон искажает смысл слов Гурджиева, будто бы тот утверждал, что жизнь Дитриха не имела значения. Как же далеко это от истины. Дитрих