Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

Дж. Г. Беннет и мадам де Зальцман встретились в Нью-Йорке в 1967 году. Жертва Кум-Спрингс была уже в прошлом. «Она с большим любопытством расспрашивала об Идрисе Шахе и спросила меня, что я получил от общения с ним, — вспоминал Беннет. — Я ответил: „Свободу!“ До тех пор я всегда искал какой-то опоры — даже осознание того, что мне были даны и надежда, и вера, не давало мне свободы следовать собственной судьбе. Поставив перед собой задачу сделать всё, что в моих силах, для содействия миссии Шаха, в которой мне лично не было места, я выплатил долг за помощь, полученную от других людей. Теперь я мог обратиться к тому, чтобы выплатить долг моему Создателю 19». Быть может, такое объяснение и придавало тяжкой утрате искупительный смысл, но кто знает?

Последний акт этой уникальной драмы: Дж. Г. Беннет «вернулся к тому, что знал», как я однажды слышал от мадам де Зальцман. Он задумал школу с постоянным проживанием, посвящённую учению Гурджиева, с дополнениями из его знаний о других путях, в особенности суфийской мысли и практики. Созданная им Международная академия непрерывного образования обосновалась в Шерборн-Хаусе — большом усадебном доме в английском Котсуолде. Открыв свои двери 15 октября 1971 года с расчётом провести пять десятимесячных циклов для проживающих при ней студентов, она предлагала интенсивное освоение всех аспектов учения Гурджиева, включая Движения. Образец Приере (Prieuré) был не так уж далёк. Благодаря личному магнетизму Беннета и его дару общения студенты стекались в Академию. И когда по прошествии десяти месяцев они разъезжались, некоторые из них, в свою очередь, становились основателями или убеждёнными сторонниками сети групп, вскоре укоренившейся в Соединённых Штатах и других странах. Кончина Беннета в декабре 1974 года оставила Шерборн и всю широкую сеть на попечении его супруги Элизабет и старших учеников, таких как Пьер Эллиот и Энтони Блейк.

Я посетил Шерборн в мае 1972 года вместе с лордом Пентландом, который намеревался обсудить с Дж. Г. Беннеттом некоторые издательские вопросы, где взгляды Беннетта и его тёплая связь с наследниками Гурджиева имели бы немалый вес. Они давно знали друг друга и долго беседовали в кабинете Беннетта. Разумеется, мы повидались с Элизабет, а когда подошло время, разделили со всеми учениками обед в молчании в помещении, очень напоминавшем монастырскую трапезную. Когда чуть позже мы уезжали, лорд Пентланд оглянулся на поистине огромное поместье и с задумчивым удивлением произнёс: «Не знаю, солнце над ним или луна».

Поздняя инициатива Дж. Г. Беннетта — его возвращение к учению Гурджиева в версии, окрашенной его обширными познаниями о других путях, — принесла долговременный результат. В Соединённых Штатах и других странах существует множество групп Беннетта. Они предлагают широкой публике занятия Движениями и многое другое. Они лишь слабо связаны с международной школой, созданной мадам де Зальцман, хотя в этом несколько расколотом космосе сохраняются личные дружеские связи и веские основания для взаимного уважения. Я вполне уверен, что, когда двое главных действующих лиц этой неспешной драмы отпустили друг друга, они испытывали сожаление. Беннетт был одним из трёх «избранников» Гурджиева: он — для Великобритании, Рене Зюбер — для Франции, лорд Пентланд — для Америки. Двое из них в последующие годы обеспечили руководство почти так, как того, должно быть, желал сам Гурджиев: Зюбер имел ключевое значение для мадам де Зальцман в создании фильмов и публикации книг, а Пентланд был абсолютно центральной и вдохновляющей фигурой в развитии учения на Американском континенте. Беннетт же отдалился.

Жанна де Зальцман была блестящей, преданной делу, находчивой женщиной. Дж. Г. Беннетт был блестящим, преданным делу, находчивым мужчиной. Разными, конечно: их общая история наглядно показывает эти различия.

ЗАРОДЫШ БЫТИЯ, ЗА КОТОРЫЙ МЫ НЕСЁМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

Нам следует вернуться к более раннему, 1951 году, чтобы хотя бы отчасти проследить за укреплением учения Гурджиева под руководством Жанны де Зальцман. Косвенным свидетельством её доверия к тем, кто был наиболее близок к ней в Париже, служит серия из пятнадцати вопросов — буквально письменный опросник июля 1951 года, на которые она попросила их ответить 20. В большей степени, чем любой другой документ тех лет, с которым мне доводилось знакомиться, этот опросник отражает два направления её мысли и мысли окружавших её людей: к прошлому — к тому, кем был Гурджиев и чему он учил, и к будущему учения, ведь у него явно было будущее, в то время во многом находившееся в их руках. «Как вы понимаете нынешнюю эпоху?» — спросила она для начала. А затем: «Какое значение вы придаёте господину Гурджиеву как индивидуальности? И что, на ваш взгляд, он принёс?» В прошлом они, должно быть, часто говорили об этом, но настал момент для общей ясности. А затем: «С чем мужчины и женщины, работавшие согласно его указаниям, должны сообразовать свою жизнь?» И связанный с этим, едва ли не обратный вопрос: «Какие причины мешают человеческим существам сообразовать свою жизнь с некоей целью и приводят к тому положению, в котором человечество находится сегодня?» Были и другие вопросы. «Какова наша роль сегодня?» «Есть ли работа, за которую мы должны взяться? В чём она заключается?» И ключевой вопрос, который уже побуждал к глубоким совместным размышлениям во Франции, Великобритании и Америке: «В чём смысл группы? Какой может быть её жизнь? Её роль? Её границы?» Эти вопросы были обращены и в прошлое, и в будущее, и к каждому участнику.

Пришло время вновь встретиться с Анри Траколем (1909–1997), с чьим ответом Люку Дитриху о работе с Гурджиевым мы уже знакомы. Будучи членом группы, которой предназначался вопросник, в исследуемые нами годы он был ближайшим французским соратником госпожи де Зальцман, часто сопровождал ее в поездках по англоязычному миру и создавал собственные крупные группы в Париже и на юге Франции. В ту пору, когда я и многие другие знали его — начиная с ранних 1960-х годов и далее, — он был мягким, лучезарным человеком