Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Почему эта глава озаглавлена «Великая молитва»? Фактически это название величественного Движения из публичных демонстраций 1923–1924 годов в Париже и Северной Америке. Ритуальная церемония предельной интенсивности и в то же время собранности, неумолимая и размеренная, с медленно развивающейся музыкой в басовом регистре, она воплощает аспекты природы молитвы, как учил Гурджиев: молитвы как некоего памятования, акта устойчивого внимания в теле, уме и чувстве, и, конкретно в этом Движении, выражения поклонения, переплетённого с раскаянием за то, каков ты есть, — за то, каков ты всё ещё есть. «Я должен испытывать раскаяние за то, что было неправильным вчера, — как мы уже слышали от Гурджиева, — и оставаться с этим материалом. Только там найду я силу, необходимую, чтобы действовать иначе». В репертуаре есть и другие молитвы совсем иного характера. Эта же сумрачно, с пронзительной красотой «остаётся с этим материалом». Ничего подобного ей нет.
Эти немногие слова, Великая молитва, передают чувство, преобладавшее во все эти годы, особенно в самом начале. Едва ли хоть в чём-то была уверенность. Огромная помощь требовалась отовсюду, откуда только приходит помощь. Тонкие и грубые опасности подстерегали, так сказать, со всех сторон, и, истинно по-гурджиевски, эти опасности необходимо было распознать и понять, чтобы они не проникли в ситуацию незамеченными. Всё зависело от восприимчивости, понимания и упорства групп учеников, оказавшихся в совершенно новых обстоятельствах. Всё зависело от глубины понимания, проницательности и искренности тех, кто приходил к этим группам, чтобы вернуть им обновлённое чувство направления. Разумеется, не обошлось без потерь: одни ученики отдалились, потому что больше не видели надежды или необходимости, другие — потому что чувствовали (оправданно или нет), что получили достаточно, чтобы продолжать самостоятельно. Немногие ушли в другие учения. Большинство участников понимали, что учение предстоит подхватить и исследовать заново в кругу единомышленников — мужчин и женщин, для которых это приключение только начиналось. С самого начала было очевидно, что мадам де Зальцман являет собой устойчивый, вдохновляющий центр, вокруг которого всё могло начаться заново. Многие обращали свои взоры к ней — но она не могла быть повсюду одновременно, не могла развеять всякий страх и распутать любое замешательство. Ей нужны были соратники, и, как мы увидим, они оказались готовы. В те первые годы она не утверждала себя преемницей Гурджиева, и некоторые оспаривали её руководство: «Ты истощена, Жанна, — не отдохнуть ли тебе за городом?» Хотя многие признали её без колебаний, устные источники свидетельствуют, что она позволила событиям идти своим чередом. В конце концов даже подлинно великие и глубокие учителя следующего поколения, в которых учение Гурджиева сохранялось неповреждённым и лучезарным, не без оснований признали её.
В том поразительном разговоре с Люком Дитрихом мы уже видели проявившуюся годами ранее готовность мадам де Зальцман быть суровой, когда того требуют обстоятельства. Это сослужило ей хорошую службу, когда после смерти Гурджиева она путешествовала по миру учения, оценивая его возможности и нужды, — маршрут всего за несколько месяцев привёл её к Ольгиванне в Аризону, в Нью-Йорк и Лондон и положил начало тому, что станет ежегодными визитами в Каракас на рождественские праздники. Мы можем рассмотреть лишь несколько примеров её встреч с опытными группами, но эти примеры показательны. В середине марта 1950 года она находилась в Лондоне, где группа надеялась вскоре увидеть Гурджиева в своей среде. Группы, которые прежде не встречались друг с другом, собрались воедино. Именно этого она и желала — объединения групп, которые в прошлом существовали раздельно. Перед самым отъездом она сказала лондонской группе:
Я не хотела уезжать, не поговорив с вами о вашей ситуации. Вам необходимо осознать своё положение, а после беседы с несколькими людьми мне вовсе не кажется, что вы видите его таким, каково оно есть на самом деле.
Я не знаю, видите ли вы, куда привели вас ваши усилия. Сегодня они привели вас лишь к одному — к внешней активности. Вас много, масштаб вырос, но смысл существования вашей работы, ваша цель — отсутствует. Вы забыли о ней.
Возможно, к такому положению дел вас привели жизненные условия, но чтобы иметь возможность двигаться дальше, вы непременно должны это признать.
Именно господин Гурджиев посоветовал вам собираться всем вместе. Он прислал вам свои книги, он прислал вам Движения, чтобы вы могли подготовиться понимать его, когда он приедет работать с вами. Но книги и Движения никогда не смогут заменить мастера. Книги и Движения не могут дать вам подлинной и прямой работы над собой, они не могут дать вам измениться. То, что принёс бы вам господин Гурджиев, — это возможность приблизиться к более высокому уровню бытия. Через свои слова, через отношения, которые он установил бы с вами, одним своим присутствием он дал бы вам ощутить определённые человеческие качества, которые пробудили бы в вас желание двигаться дальше в этом направлении. Он привлёк бы вас к себе, к своему уровню, и в то же время заставил бы вас ужасно страдать, вынудив увидеть реальность вашего состояния...
Конечно, у нас больше нет этой возможности для работы, поскольку мы потеряли нашего мастера. Но его учение остаётся. Если наша цель — внутренний рост, мы должны подчиняться принципам учения. И этого вы не можете сделать в одиночку. В одиночку вы не достигнете ничего, и таково ваше положение. Вы остались одни. Если вы посмотрите искренне, вы увидите, что вы ничему не служите, ничего не уважаете, у вас нет общей цели, вы ничего не несёте вместе, вы не несёте ничего, чья жизнь зависела бы от вас. Вы не отвечаете друг за друга, не зависите друг от друга. И поэтому ваши отношения не имеют смысла. У вас точно такие же отношения, как в обычной жизни: вы потеряны, у вас нет направления.
И всё же каждого из вас привёл к учению тот,