Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

Лекарство не было «переслано» — его лично доставил доктор Уильям Уэлч, который знал Гурджиева так же близко, как и любой в нью-йоркском кругу. После девятнадцатичасового перелёта он отправился прямо на улицу Полковников Ренар — с этим чудо-лекарством, чем бы оно ни являлось, но, что куда важнее, со своим здравым врачебным суждением и сыновней любовью к человеку, которому вот-вот предстояло стать его пациентом. Доктор Уильям Дж. Уэлч (1911–1997) заслуживает должного представления теперь, когда он вступает в эти трудные дни 80. Родившийся в провинциальном городке в Висконсине и получивший образование в Йельском колледже, где, по его собственным словам, он впустую растратил каждый божий день, он на протяжении всей своей достаточно долгой жизни сохранял стиль 1930-х годов. Этот стиль задавали Бенни Гудмен и Фред Астер — стиль, дополненный толикой присущего Среднему Западу озадаченно-ироничного самовосприятия в духе Гаррисона Кейллора и немалой долей озорного интереса Уинстона Черчилля к длинным устным фразам, в самый последний момент ловко спасаемым от собственной потенциально удушающей сложности. Элегантный в речи и одежде, остроумный и глубоко человечный, слишком начитанный для человека, заявлявшего о собственной безалаберности, он был учёным-медиком и скептическим исследователем смысла жизни, который в позднейшие годы оставил свой благотворный след в целом поколении учеников Гурджиева. Его отношения с Гурджиевым были предельно просты: он воспринимал его как мудрого отца и без малейших колебаний принимал всё многообразие гурджиевских даров — от суровых поучений до раблезианского бурлеска. Никто не обладал более чутким слухом к речевым оборотам Гурджиева, и потому он наверняка почувствовал, что в каком-то высшем смысле вернулся домой, когда вошёл в квартиру на улице Полковников Ренар, прошёл к Гурджиеву в спальню и услышал его приветствие: «Браво, Америка! Браво, доктор!»* 81

«Я был потрясён, услышав его тяжёлое дыхание, увидев серый цвет его лица и крайнее истощение тела — если не считать вздутого живота и отёкших ног. На его лице лежала печать смерти». Таковы были его первые впечатления. Он убедил Гурджиева — это оказалось нетрудно — лечь в Американский госпиталь в Нёйи, в нескольких милях от улицы Полковников Ренар, где ему было легче провести явно необходимые процедуры. Элизабет Беннетт стала свидетельницей его отъезда, который, как она писала, «был типичным».

Санитары принесли носилки в его комнату, но он этого не допустил, сам вышел в прихожую и сел на носилки там, откинувшись назад со словами: «Ой!», как он всегда делает. Он не стал одеваться, остался в пижаме, а на голове была красная феска. Он сидел на носилках прямо, и его уносили, словно королевского принца! Вся семья столпилась у дверей на улицу (старая сварливая консьержка была в слезах!), и когда его несли по тротуару, он сделал лёгкий жест рукой — словно помахал — и сказал: «Au revoir, tout le monde!» В последний раз его видели, когда его вносили в машину скорой помощи: он сидел очень прямо, высоко подняв голову, в лихо сдвинутой набекрень феске и с сигаретой в губах.* 82

Доктор Уэлч сказал самым близким к Гурджиеву людям, что тот «тяжело болен» и надежды на выздоровление мало 83. «В больнице, — писал доктор Уэлч, — удалось обеспечить ему больший покой, облегчить дыхание и поддержать сердце. Но чем больше мы обследовали его, тем больше появлялось свидетельств того, что болезнь не пощадила ни одну систему организма, и то, что казалось неизбежным, в действительности было неотвратимо близко». За два дня до смерти Гурджиев позвал мадам де Зальцман и в бдительном присутствии доктора Уэлча дал свои последние указания. Спустя годы доктор размышлял о том, что «многое из того, что она поддерживала и осуществила... после его смерти, следовало линии, намеченной в тот четверг после полудня».** 84

Гурджиев умер поздним утром 29 октября в присутствии доктора Уэлча и мадам де Зальцман. Доктор Уэлч писал: «Я не стану пытаться описать сам момент его смерти, ибо, хотя я и присутствовал и происходившие события были уникальными в моём опыте, я не знаю их значения и не могу выразить их в должном контексте 85». Из чего мы можем заключить, что Гурджиев умер не так, как другие люди. Со своей стороны, направляя несколько десятилетий спустя послание ученикам и преподавателям Гурджиева в Нью-Йорке по случаю кончины мадам Успенской, мадам де Зальцман писала:

Во имя моих отношений с мадам Успенской, которая была самой близкой душой в моей работе, я хочу сказать вам следующее:

Я вновь признаю истину, которую пережила перед телом господина Гурджиева и которая стала непреложной уверенностью:

Смерти нет... Жизнь не может умереть.

Оболочка изнашивается, форма распадается, но жизнь есть — она есть всегда — даже если для нас это неведомое 86.

В то утро Элизабет Беннетт занималась хозяйством на улице Полковников Ренар.

Я чувствовала себя словно налитой свинцом... Я закончила уборку в столовой, а затем... пошла протереть маленькие украшения на «рождественской ёлке» в гостиной. Пока я этим занималась, вскоре после одиннадцати вошёл Эмиль, сел на маленький табурет и будничным голосом сказал: «Да, Элизабет, это правда. Он действительно умер». Сказать было нечего, поэтому я ничего не ответила, а продолжала вытирать пыль. Эмиль вышел и через мгновение вернулся с бокалом арманьяка. Он сказал: «Я принёс тебе это на случай, если ты замёрзла». Я была так тронута этим и в то же время позабавлена: я поблагодарила его и заставила тоже немного выпить. Я закончила работу и пошла на кухню. Приехала мадам Траколь... Она подошла прямо ко мне, взяла меня за руки и сказала: «Помни, Элизабет, это для всех нас: французов, англичан и американцев. Помни. Помни, что мы все вместе». 87