Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Гурджиев не упускал и приятных сторон своего положения. «В конце трапезы, — писал Джеймс Мур, — когда Эгу давала ему сигарету, а Пубель зажигала её, он говорил: „Поглядите теперь, моя жизнь — сплошные розы, розы. А я — всего лишь бедный старый учитель танцев“» 72. Но другие видели то, что видели. В один из вечеров, когда там присутствовала Энни Лу Стейвли, Гурджиев закончил играть на гармониуме, и тут «голова его склонилась, как это бывает у стариков». «Внезапно, — поняла она, — в комнате возникла мысль: вот старик» 73. Чехович, который знал Гурджиева куда лучше большинства, умел читать эти знаки. В последние недели, вспоминал он,
«[Силы Гурджиева] убывали день ото дня, и он оставался за трапезой лишь ненадолго. Тогда мы поняли, что его состояние очень серьёзно. В остальном же его вид был обманчив, потому что, вопреки всему, разнообразная деятельность продолжалась под его руководством так, будто ничего не случилось, — но какой ценой! Я до сих пор вижу, как он выходит из своей комнаты и тяжело, с болью идёт по коридору, пока не доберётся до столовой. Там он выпрямлялся, приглаживал усы и только тогда входил, совершенно преображённый, — он снова был мастером, великолепным старым львом. Добродушная улыбка озаряла его лицо — та знакомая улыбка, которая неизменно успокаивала нас и вновь возрождала надежду. Так продолжалось до самых последних его дней. Казалось, он тщательно рассчитывал момент своего появления к нашей трапезе, чтобы как можно меньше утомляться и наиболее действенно исполнять свою роль. Благодаря заведённому порядку „Тостов за идиотов“ он мог следить за происходящим даже из постели. Я заметил, что он всегда появлялся, когда провозглашали тост за „всех безнадёжных идиотов“... [к которому] сам господин Гурджиев затем торжественно добавлял: „Тот, кто работает над собой, готовится также и к достойной смерти“. Когда подходило время следующего тоста, он выходил из-за стола твёрдым, решительным шагом, не позволявшим никому заподозрить его усталость. „Продолжайте, продолжайте“, — говорил он, не оглядываясь... Атмосфера оставалась заряженной его присутствием» 74.
В последние месяцы были и новые начинания. Самое важное: в Париж к нему прибыла вёрстка американского и британского изданий «Рассказов Вельзевула своему внуку» — плод самоотверженного труда и переговоров, предпринятых лордом Пентлендом и другими. Книга, начатая двадцать четыре года назад, должна была наконец увидеть свет благодаря заботам видных издательств. Вёрстка была одновременно и радостью, и предзнаменованием. Порой Гурджиев говорил, что после публикации книги его труд будет завершён: «Тогда я смогу исчезнуть... тогда я смогу отдохнуть» 75. И всё же он предпринимал шаги к покупке довольно большого имения в часе езды к юго-востоку от Парижа, в Ла-Гранд-Паруас, и поручил английскому архитектору из числа своих учеников разработать проект перестройки. Вскоре оно станет известно, говорил он, как «Coin pour reposer Auteur Belzébuth» — уютное место, где автор «Рассказов Вельзевула» мог бы отдохнуть 76. С архитектором Клайвом Энтвистлом он уже начал продумывать рисунок сложного нового мозаичного пола. Намерение его было очевидно: воссоздать учение в меньшем центре наподобие Приере (Prieuré). Число желающих уже переросло возможности его квартиры. В свете его угасающего здоровья забота об этом проекте не может не трогать. Это сулило иное будущее, нежели то, какое он предвидел, когда говорил ученикам, что вскоре уедет далеко и что его квартира должна стать музеем 77.
А ещё были Движения. Тридцать восемь было создано с тех пор, как десятью годами ранее он начал работать с поразительно одарённым французским классом. Элизабет Беннетт присутствовала на занятиях, полагаю, в начале октября, когда Гурджиев начал диктовать тридцать девятое Движение.
«В 7:45 дверь отворилась, и вошёл Г. На нём был его обычный тёмный европейский костюм и ворсистая шляпа-хомбург, что отчасти объясняло его вид, но мне всё же показалось, что он выглядит ужасающе больным. Очень тёмные круги вокруг глаз, совсем осунувшееся лицо, и двигался он очень медленно. У меня всё сжалось внутри от потрясения, когда я увидела его... Мы сразу же исполнили № 17, „Умножение“, которое он так любит. Он ушёл более чем через час... но перед уходом дал нам начало поистине поразительного нового Движения — № 39. Сидишь на полу, скрестив ноги, а Соланж вышла и считала вслух, сидя сбоку: „Un, deux, trois...“ и так далее. Когда мы некоторое время поработали над ним, Г. остановил нас и сделал „une petite addition“. Затем он сказал, что мы можем упражняться в этом „in maison“, а в следующий раз он добавит ещё» 78.
Когда несколько дней спустя он завершил его и к нему подобралась созвучная музыка, оно предстало непостижимо нежной молитвой, вовсе не трудной для исполнения, — требованием и возможностью соприкоснуться с чистотой. По сей день на занятиях Движениями его дают лишь по особым случаям.
На вечернем занятии в пятницу, 14 октября, Гурджиев потерял сознание. Два дня спустя в Лондоне Элизабет Беннетт записала в дневнике, что «новости из Парижа не обнадёживают. Г-н Г. в пятницу утром ходил в кафе, а затем сам поехал за рулём в баню, но вечером на Движениях совсем свалился. Теперь ему придётся две недели