Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

«Теперь ты понимаешь, что я говорю». Он говорил с большим напором. «У тебя дети. Ты теперь кончай. Сделай задачу, жертвуй ради детей. Что хотела бы съесть сама, отдай детям. Будь хорошей матерью. Будь ты богата, я не говорил бы этого, а сказал бы другое. Но дети стоят дорого...» Почувствовав себя теперь совершенно свободно, я начала отвечать: «Но я должна сейчас хорошо работать, чтобы быть хорошей матерью, хорошим примером». Гурджиев, однако, быстро перебил меня и начал с того, что повторил свои слова: «Ты должна поставить задачу. Быть матерью. Ты умираешь — ты жертвуешь ради детей. Сделай это в точности, и Работа войдёт в жизнь. Ты никогда не делала этого раньше. Нужно учиться жертвовать» 67.

Как мы говорили в начале этого исследования 1940-х годов, Гурджиев теперь отчасти — и весьма настойчиво — опирался на жизненный опыт. Его учение строилось — и строится — изнутри наружу и снаружи внутрь: из «места, где всё тихо», как мы слышали из его уст, но также и из трудностей повседневной жизни — в данном случае заботы о ребёнке во времена лишений.

Ребёнок, о котором шла речь, прибыл совсем недавно, и Гурджиев был безоружен перед обаянием новорождённых. До тех пор пока Дороти Филлпоттс не понадобилось уйти с обеда, чтобы покормить свою маленькую дочь, он и не подозревал, что она привезла ребёнка в Париж.

«Что? Младенец здесь? — сказал Гурджиев, повышая голос к концу вопроса. — Два, три дня, и я не видеть? Пожалуйста», — он сделал знак

головой: «Младенец — моя слабость. Приводите завтра, на обед... Сначала мы устроим

рождественскую ёлку». «Ребёнку всего шесть месяцев», — сказал Беннетт. «Все младенцы любят ёлку», — сказал Гурджиев. Я договорилась принести её к двум часам... Когда мы прощались, он сказал: «Этот младенец — она моя ученица. Она понимать всё, всего „Вельзевула“. Вы не понимать, а она понимать». Не узнавая саму себя, я протянула ему фотографию Кэролайн в крестильном платьице, которую он обещал сохранить, добавив с огромным удовлетворением: «Она моя самая младшая ученица».°° 68

Гурджиев однажды сказал — понятия не имею когда, — что ему нравятся только люди «моложе пяти и старше пятидесяти пяти».

Отдавая дань бездне времени, мы тем не менее посмотрели в двух направлениях — в сторону старших и младших. Остаётся ещё одно притягательное направление: личные размышления хороших людей. Я имею в виду, в частности, дневник Рене Зюбера, где на протяжении десятилетий после смерти Гурджиева он время от времени размышлял об этом человеке и об учении. Слова, сказанные задолго до этого на улице Полковников Ренар, представали в новом свете — например, настойчивое напоминание Гурджиева о необходимости «внешне играть роль, внутренне не отождествляться». Это легко может показаться призывом играть в жизнь, отказываясь от искренней вовлечённости, но всё гораздо труднее и интереснее. Суть этого предписания в том, чтобы полностью занять своё место в жизни, с пониманием, отдачей и даже любовью исполнять большие или малые роли, выпадающие на твою долю, — и при этом не быть поглощённым ими. В дневниковой записи конца 1971 года Зюбер имел в виду именно это: «Все человеческие существа, нравится нам это или нет, — пленники нашей внутренней труппы персонажей. В каждый момент мы бессознательно играем роль. Господин Гурджиев говорил нам играть свои роли добровольно, то есть осознанно 69». Таким образом становится возможным — снова обращаясь к дневнику — «прожить свою жизнь как её пробуждённый свидетель».

Неподалёку от этих размышлений лежит то, с каким постоянством Гурджиев подчёркивал необходимость прямого восприятия «Я есмь». Из этого могло проистекать всё, включая сострадание и служение. Спустя десятилетия Зюбер помнил об этом учении и словами, каких я не встречал больше нигде, интуитивно выразил осуществление «Я» на уровне, далеко его превосходящем: «Тот, кто произносит „Я“ как можно более полно, ставит себя у подножия великой лестницы, другой конец которой — невидимый — касается океана высших небес... где больше нет „Я“».

Прекрасная мысль: я не знаю, где хранить её — здесь, внизу, среди всех нас, или где-то в нетронутых высях, где она сохранится лучше. Дневник Рене Зюбера говорит о будущем учения после Гурджиева; найдутся достойные мужчины и женщины, способные осмыслить его, жить им и вести за собой новое поколение.

ПРОЩАНИЕ

Прощание с Гурджиевым на улице Полковников Ренар было особым переживанием: кто знал, что может произойти, когда ты в последний раз смотришь ему в лицо перед тем, как сесть на поезд к парому в Англию или на самолёт обратно в Америку? Дороти Филлпоттс, мать юной Кэролайн, показывает, как это происходило. «Когда мысль об отъезде смягчала шумный ум, — писала она, — и на время стирала всякое тщеславие, ты садился на пятки у двери гостиной или даже, каким-то совершенно естественным образом, опускался на колени возле низкого кресла, где его всегда можно было застать в конце дня, и принимал простое, мягкое приветствие — один всеохватный взгляд, достаточный, однако, чтобы распахнуть заржавевшие шлюзы и стремительно отправить твоё утлое судёнышко обратно к противоречиям жизни в совершенно новой смеси дерзновения и надежды» 70.

Последние месяцы жизни Гурджиева никто не воспринимал как последние, хотя его здоровье заметно ослабло. Весной и летом 1949 года, как и всегда, не было конца происшествиям, не было конца тишине. Я попросил одну ныне уже пожилую знакомую, помогавшую в те месяцы по хозяйству у Гурджиева, рассказать о нём то, что она могла. «Он был так молчалив», — ответила она. У Элизабет Беннетт осталось то же впечатление. «Мы часто молчали. Я была

невероятно счастлива», — вспоминала она об одной из последних бесед 71. И всё же

симпосий за его столом продолжался. Продолжались и занятия Движениями; продвигалось создание «Тридцати девяти». Случались и поездки на автомобиле — и, ко всеобщему несчастью, непременная авария, оставившая Гурджиева и нескольких его спутников сплошь в синяках.