Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

Эти стоны слышны почти во всех мемуарах того периода — стоны и нечто большее. Беннетты хорошо передали эти стоны: «Движения в 6, занятие с Соланж, а с 7 до 9 — с господином Г. Он был очень суров с нами, и всё, что мы делали, было не так, пока мы не исполнили его любимый № 17, „Умножение“. Очевидно, для него это имеет какое-то совершенно особое значение, и к счастью, сегодня вечером мы исполнили его хорошо. Он улыбнулся и сказал, если бы только мы делали все Движения так» 47. «Умножения» — это сложные фигурные танцы, представляющие циркуляцию закона семи, воплощённого в числовом ряде 142857 и в эннеаграмме. Несмотря на это отпугивающее описание, изучать и исполнять их — истинная радость и вызов; проходя друг перед другом и друг за другом в динамичном рисунке перестроений, участники класса включаются целиком, при поддержке музыки, которая делает слышимыми качество и чувство танца.

Стоны — но порой происходило нечто совсем иное. Грюнвальд оказался свидетелем одного из таких случаев: «Казалось, совершенное чувство гармонии направляло жесты этого старика, чья гибкость и неожиданная грация в сочетании с прекрасной ритмичной музыкой приносили глубокую радость. В последних рядах быстро воцарился некоторый беспорядок, но никто не обращал внимания, мы были в упоении, а выражение лица мадам де Зальцман, обычно строгое, излучало таинственную радость. Совсем иными были субботние занятия, когда мы учились исправлять то, что делали, и оттачивать наше внимание» 48.

В эти годы Гурджиев творил — это слово с сильнейшим нажимом произнесла подруга, участвовавшая в тех занятиях. И поскольку он творил, говорила наша подруга, он был неумолим. Со временем она станет поистине неподражаемым преподавателем Движений — но в то время, как и все остальные, она изо всех сил старалась не отставать. Однажды Гурджиев пригласил её встретиться в кафе после занятия; разумеется, она пришла на встречу. «Если вы продолжите так танцевать, — сказал он ей, — вам лучше пойти учиться вязать носки». Это делалось ради Небес, но это было тяжело. Однажды он вошёл в репетиционный зал, где ждали ученики, окинул их взглядом и вздохнул: «Панактикум», — так расслышал слушатель, — и добавил: «они монстры в банках в берлинском музее» 49.

Внешне неприметная, с лёгким дефектом речи, внутренне — проницательный наблюдатель, наделённый даром слова, Ирмис Попофф была интересной женщиной, которую мы знали в её преклонные годы в Нью-Йорке. Она писала о занятиях в конце 1940-х годов:

«Через Движения он обнажал перед своими танцорами их души, срывал с них маски, заставлял увидеть себя в неприкрашенной наготе и в то же время возвышал их..., снабжая этими картами к высшим местам в них самих, откуда они могли начать делать его работу.... Именно на площадке Зала Движений он оживал тем огнем, что пылал в нем; он представал во всем своем величии прямо на наших глазах, диктуя движения, меняя ритмы, подмечая ошибки, хлеща словами, пока мы стояли во внимании, готовые следовать каждому его жесту; переходя от одного номера к другому, на ходу давая быстрые объяснения, никогда не идя на компромисс, требуя все больше и больше усилий, никому не отдавая предпочтения, призывая к пониманию» : 50

50

Подобный опыт составлял немалую часть жизни в мире Гурджиева нью-йоркской зимой 1948–1949 годов и в Париже на протяжении всего десятилетия. Это было по вкусу далеко не всем. Один из моих университетских профессоров, известный поэт, литературный критик и заботливый наставник, рассказывал мне, что посещал занятия Движениями в Нью-Йорке во время последнего визита Гурджиева. Здесь две несхожие нити повествования своевольно пересекаются и сталкиваются. Дело в том, что Гурджиев почти всегда держал в кармане пальто запас «бонбонов» — леденцов и других сладостей в бумажных обертках. «Когда ему встречалась мать с ребенком, — вспоминал Чехович, — он всегда предлагал малышу конфету. Если ребенок предлагал ее своей матери, он давал ему еще две. Но если ребенок ничем не делился, это было все, что он получал. Если мать прятала сладость, чтобы отдать ее ребенку позже, ей тоже предлагали еще. В районе, где он обычно совершал прогулки, его... знали как „мсье Бонбона“!» 51 Пример эксцентричной доброты, благожелательной игры, детская бесплатная столовая.

Однажды вечером после занятия Движениями в репетиционной студии Карнеги-холла Гурджиев полез в карман, достал полные пригоршни бонбонов и рассыпал их по полу среди участников занятия, которые без стыда и колебаний бросились подбирать их. Все еще проворный доктор Уэлч был среди тех, кто ринулся за ними, — годы спустя он сказал мне, что ничуть не был против. Молодой профессор посмотрел на это зрелище — и был против; здесь он провел черту и вскоре после этого ушел. Однажды я рассказал эту малоизвестную историю лорду Пентланду, первому и многолетнему президенту Фонда Гурджиева в Нью-Йорке. «Да, — сказал он, когда я закончил рассказ, — приходится даже грешить».

От Нью-Йорка и бонбонов мы должны вернуться на улицу Полковников Ренар. Дж. Г. Беннетт, часто бывавший там со своими учениками и будущей женой Элизабет, прекрасно описал здешнюю повседневную жизнь как «странную, приносящую удовлетворение среду, одновременно ритуально стилизованную и непрестанно текучую» 52. Написанная супругами Беннетт в соавторстве книга «Идиоты в Париже» содержит одно из самых теплых и зорких свидетельств, а появившиеся значительно позже самостоятельные мемуары Элизабет Беннетт не менее ценны. Особым именем, которое дал ей Гурджиев, было Прозрачная. Она признавалась, что физически была в то время худой, но это имя все равно кажется великолепным комплиментом. «Она прозрачная, а? Почти» 53

Рассадка за столом у Гурджиева строилась на двух принципах: с одной стороны, это традиционная иерархия, основанная на близости к нему (старшие соратники и семья) и на возрасте (старшие — на почётных местах), с другой же — система отношений, напоминавшая городскую канализацию. Вторая требует куда более подробных пояснений, нежели первая. Несколько предварительных замечаний: Директор (Directeur) — роль, которую со временем исполняли многие, —