Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

Это не первое упоминание Гурджиевым того, что он называл «инстинктом», — почти наверняка связанное с его особым вниманием к «подсознательному» как защищённому прибежищу человеческой подлинности. Понятие инстинкта появляется в «Рассказах» в одной из самых памятных его формулировок — так называемом втором обязательном стремлении, одном из пяти, возложенных на каждого: «Иметь постоянную и неугасающую инстинктивную потребность совершенствовать себя в смысле Бытия» 41. Инстинкт, должно быть, представляет собой невыразимый словами, смутно осознаваемый поворот к собственному благу, даже когда ум и сердце проявляют мало интереса. Он не предлагает беседы; он не знает сделок. Он движет своим созданием волей-неволей. Это отчасти объясняет, почему на встречи с Гурджиевым всё же приходили, несмотря на «вулканические извержения», которые наверняка там ждали.

«Я дам вам ряд упражнений». Эти слова, должно быть, звучали часто. В стенограммах подробные описания упражнений отсутствуют; они остаются частью устной традиции, хотя некоторые письменные записи существуют. Наряду с беседами с Гурджиевым и занятиями Движениями они были важнейшим средством исследования. Что такое человек? Из чего он/она состоит? Что такое чувство, освобождённое от рассеянных эмоций? Что такое ум, освобождённый от рассеянных слов и образов? Каков опыт единого разума — когда мысль, чувство и тело наконец собраны воедино? Какое реальное, постигаемое на опыте возвышение возможно для человека и что преграждает Путь? В 1940-е годы Гурджиев давал своим ученикам очень, очень много упражнений — больше, я полагаю, чем можно было практиковать и усвоить. Вполне возможно, он смотрел на то время — войну, Оккупацию, глубокую неопределённость — и помнил о своём преклонном возрасте: сколько ещё он сможет прожить и учить? Лучше было доверить их ученикам, чем оставить невысказанными. Узнав в Америке о подходе своего учителя к упражнениям в этот период, Солита Солано была встревожена. Из письма к подруге Маргарет Андерсон: «Для этого сложного упражнения нам обычно давали подготовительные упражнения... Около шести упражнений действительно почти необходимы СНАЧАЛА — и я не понимаю, почему он даёт продвинутое. Должно быть, это значит, что он чувствует, как уходит время — страшная мысль!» 42

Ян Ле Тумлен была обеспокоена приездом англосаксов, начавшимся в 1946 году. Ей казалось, что они «призывали его к продолжению системы, введённой в 1920-х годах», — и это вполне могло быть правдой при первом контакте с некоторыми из учеников Успенского. На протяжении десятилетий в Лондоне (и в районе Нью-Йорка во время войны) Успенский преподавал первое русское изложение — то самое, с которым он сам познакомился и которому придал столь ясную форму в своих книгах. Тем не менее верно и то, что после войны на улицу Полковников Ренар прибыли многие другие люди с самым разным опытом: участники группы Ораджа из Нью-Йорка, лондонская группа Джейн Хип и группа Дж. Г. Беннетта, базировавшаяся близ Лондона, ряд французских учеников-евреев, живших на нелегальном положении, и, я уверен, многие другие. Узкому кругу военных лет необходимо было открыться навстречу более широкой близости — и это произошло практически сразу. Прекрасной иллюстрацией служит рассказ Энни Лу Стейвли о приезде английской группы Джейн Хип: «Мы были готовы отправиться в Париж в тот самый миг, как только поездки стали возможны. Мы были первыми из его людей, кто добрался до него из внешнего мира за пределами Франции, и он радушно принял нас. „Больше не бойтесь“, — сказал он нам; сам он стоял, невидимый для нас, в столовой, пока мы в прихожей надевали шляпы и пальто. „Здесь вы дома. Я ваш новый отец!“ Это было после нашей первой трапезы за его столом, когда мы уже были почти ошеломлены новыми впечатлениями. Что касается меня, я верила ему безоговорочно». 43

Между жизнью в кругу Гурджиева в Париже и в Нью-Йорке больше не было заметной разницы: теперь в Париже было много американцев и ещё больше британцев, которым было проще приезжать и уезжать. Дни занятий и

трапезы были реорганизованы — появились «английские дни» и «французские дни», иногда чтение на английском проходило в одном помещении на улице Полковников Ренар, а чтение на французском — в другом. Занятия Движениями стали смешанными, причём участники французской группы военных лет выступали в роли репетиторов — преподавателей на репетициях — для новичков. Гурджиев продолжал создавать новые Движения, диапазон которых по тональности простирался от безмятежной молитвы до бросающей вызов уму сложности и высоких физических требований. Он добродушно — порой — относился к талантам, прибывавшим к нему из дальних краёв. Бэзилу Тилли, классическому англичанину, которого многие ценили в последующие годы, он высказал благожелательное критическое замечание: «Вы двоюродный брат слона. Необходимо стать двоюродным братом кошки» 44 Должно быть, слонов было много, но и кошек хватало.

Энни Лу Стейвли вспоминала занятия тех лет.

«Иногда нам разрешали присоединиться к классу Движений в зале Плейель, а иногда велели сидеть и смотреть. Однажды нам предстояло наблюдать с некоего подобия балкона. В то время господин Гурджиев сочинял то, что называлось... „39 Движений“. Среди его французских учеников была группа, настолько хорошо подготовленная, настолько чутко настроенная на то, что ему требовалось, что наблюдать за этим было чудесно. Ему достаточно было лишь показать, скажем, движение руки, и группа буквально схватывала его на лету, словно тюлень рыбу. Иногда над целой последовательностью поз работали часами напролёт лишь для того, чтобы на следующий день её отбросить. В конце концов тому или иному Движению давали название или номер, хотя многие из тех, над которыми работали в то время, я больше никогда не видел» 45. Это звучит мирно. Но бывали и другие дни, о которых вспоминала Рина Хэндс, будущая посланница в Австралию. «Господин Гурджиев начинает вести занятие, и два часа мы вкалываем как безумные, нас осыпают бранью — точь-в-точь как в прежних рассказах. Затем этот удивительный старик встаёт и показывает сам; это было подобно чуду — он становился молодым и лёгким на ногу, хотя и держался за рояль. Мы начинали учиться — до меня только начинает доходить, в чём тут суть, как он поднимается и всё меняет, показывая сам. Затем он меняет всё ещё раз, и