Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

Теперь же по его указанию велись тщательные дословные записи встреч, которые сразу же перепечатывались на машинке в нескольких экземплярах — для надёжного хранения, а также для ознакомления таких членов группы, как Рене Домаль, чьё здоровье не позволяло ему долго оставаться в Париже. В то время эти стенограммы были известны под обезоруживающе неформальным названием — *causeries*, беседы. Однажды Домаль привязал *causerie* к рулю своего велосипеда, когда крутил педали уж не знаю куда, и каким-то образом потерял её. Они с другом провели всю ночь, заново проходя его маршрут, но так и не смогли её вернуть. Организовав ведение записей встреч с французскими группами — как во время Оккупации, так и позже, — Гурджиев, должно быть, осознавал нечто такое, что мне никогда не доводилось слышать высказанным словами: возможно, то, что он вновь брал на себя обязательство учить всесторонне, как в России, но на этот раз на основе внутреннего и внешнего жизненного опыта: никакой теории, никаких диаграмм, полное внимание к тому, каков человек есть, к практическому смыслу того, что он называл «сознательным трудом и намеренным страданием», к тому, какие целительные средства можно применить. Всё это следовало записывать; у этого было будущее. После войны, когда британцы и американцы снова нашли к нему дорогу, он был весьма резок с Дж. Г. Беннеттом, эрудированным мыслителем, располагавшим строгим интеллектуальным инструментарием. «Я немного рассказал ему, — вспоминал Беннетт, — о статье по единой теории поля и о том, как она соотносится с его „Законом падения“. Он и слышать об этом не захотел: „Математик бесполезна. Нельзя познать законы миросозидания и миросуществования по математик!“ 27»

Но, описывая эти легко уловимые различия, я откладываю то, что должно быть сказано о самом показательном отличии: о самом Гурджиеве и о влиянии, которое он излучал. Теперь он был стар — уже не берейтор из Приере (Prieuré), не мятущийся гений 1930-х годов, а человек и учитель, которого его ближайшие ученики пытались — тщетно, как им часто казалось, но всё же пытались — понять и охарактеризовать (см. рис. 13). «Казалось, он был исполнен опыта — почти непередаваемого, — вспоминал Зюбер, — который отдалял его на невыносимое расстояние от обычных смертных» 28. Грюнвальд воспринимал его во многом так же.

«Моё неизгладимое впечатление состоит в том, что господин Гурджиев был слеплен из иной глины, нежели все мы. Я ощущал его словно пришедшим с другой планеты, чтобы передать нечто такое, чего наш земной разум не может легко объять, и прежде всего разделить с нами ту неизмеримую силу, которая исходила от него, пока он не покинул нас, — силу, да, которую встречавшиеся с ним люди воспринимали совершенно по-разному, кто как мог... Одни видели в нём светоносного ангела, другие — самого дьявола во плоти, законченного мошенника, бескорыстного святого. Я, Франсуа Грюнвальд, неизменно ощущал доброту, щедрый источник внутренней энергии, свободный от какой бы то ни было сентиментальности» 29. Рис. 13: Гурджиев, 1949. Источник: Фонд Гурджиева в Нью-

Йорке

На улице Полковников Ренар изменения в осознании и самоощущении были делом живого опыта. Подобные переживания относились к числу самых действенных уроков, которые давал Гурджиев; они проникали глубоко внутрь, открывали возможности, вдохновляли на поиск и усилие. Катализатором служило его состояние — не замкнутое в нём самом, но незримо лучившееся и способное создавать для других поле осознания, в котором они могли наконец исследовать, что значит быть более пробуждённым. Это не имело никакого отношения ни к наркотикам, ни к употреблению алкоголя. Кроме того, это состояние было для него естественным. Ему, несомненно, приходилось возобновлять его, но оно коренилось в самой сути этого человека. В нём не было эгоизма, не было демонстрации превосходства — скорее, предвкушение лучшего в самом себе, предвкушение того, как собственное осознание делает первые вдохи свободы. Оттуда открывался Путь — путь, который надлежало пройти собственными усилиями, пусть и в доброй компании.

Поразительной особенностью того осознания и той эмоциональной глубины, которые Гурджиев делал возможными для других, было то, что человек инстинктивно чувствовал себя более нормальным, в большей степени самим собой и несравнимо более владеющим собой, словно прежде он жил во сне и наконец пробудился. В практике Гурджиева пробуждение направлено к самому себе, а не к чему-то сверхчеловеческому; а человеческое «я», микрокосм, понимается как наделённое возможностями, для раскрытия и взращивания которых требуется целая жизнь. Элизабет Беннетт, которая в послевоенный период несколько месяцев жила в доме Гурджиева и помогала по хозяйству, соизмеряла дистанцию между собой и им — и пришла к здравому выводу: «Он был... совершенно очевидно существом иного бытия, чем каждый из нас, и можно было ожидать, что пропасть между нами повергнет меня в уныние. Но напротив, находясь в его присутствии, я чувствовала себя полной надежды и оптимизма и просто знала: „Если он может это сделать, то и я смогу“» 30.

Когда я пишу эти строки, я чувствую, что запинаюсь, хотя опыт индивидуального пробуждения и общего поля осознанности передавался через поколения от Гурджиева и через его учеников достиг моего поколения. В этом есть нечто, предпочитающее опыт словам. И всё же вопросы настойчиво заявляют о себе, и не в последнюю очередь тот вопрос, с которым мы уже сталкивались: открывал ли Гурджиев путь к религиозному опыту или же взращивал в своих учениках религиозную восприимчивость? Среди тех, кто работал с ним в 1940-х годах, некоторые обладали достаточной религиозной подготовкой, чтобы воспринимать свой опыт на улице Полковников Ренар в религиозном свете. Энни Лу Стейвли, американка, которую ввела в круг Гурджиева Джейн Хип, годы спустя оставила замечательные воспоминания. «В Церкви Англии... на утренней службе, — писала она, — есть момент, когда священник поёт: „Боже, очисти сердца наши внутри нас“. Конечно, учение Христа... во многом как раз и посвящено этому очищению сердца, [но] весь этот ритуал стал сегодня лишь пустыми словами. В присутствии господина Гурджиева многие могли пережить и переживали такое молитвенное желание 31». Она также вспоминает случаи, когда Гурджиев присоединялся к англоязычной группе в гостиной во время чтения одного из своих сочинений. «В его присутствии возникало ощущение, будто тебя кормят новой пищей — пищей, от нехватки которой