Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
ОККУПИРОВАННЫЙ ПАРИЖ И ПОСЛЕВОЕННОЕ СОБРАНИЕ
Весной 1939 года, находясь в безопасности среди своих учеников в Нью-Йорке, Гурджиев решил вернуться в Париж, вопреки их мольбам остаться с ними, вдали от европейской войны, которая казалась всё более неизбежной. Возможно, в беседах со своей первой наставницей Анриеттой Ланн Грюнвальд понял мотивы Гурджиева: «В период, изобилующий конфликтами, его идеи и убеждения имели больше шансов проникнуть в умы и сердца людей» 20. За три года до этого Гурджиев упомянул в разговоре с Солитой, что не боится подобных вещей: «Я привык к революции, для меня это дело простое, знакомое. Всю жизнь у меня это было 21». Грюнвальд делится ещё одним важным наблюдением: учение Гурджиева в 1939–1949 годах было «ещё более интенсивным, чем во время Первой мировой войны и революции в Москве», — менее интеллектуальным, более близким к жизненному опыту и сосредоточенным прежде всего на жизненном опыте. Все свидетельства, опубликованные и архивные, подтверждают его суждение, к которому Гурджиев добавил такую мысль: «В этой группе, — сказал он, имея в виду французских учеников, с которыми регулярно встречался во время войны, — я живым образом запечатлел Третью серию моих сочинений 22». Читателям, знакомым с трилогией Гурджиева «Всё и вся», хорошо известно, что третья книга, по любой разумной оценке, не окончена. По-видимому, он отложил её в 1935 году и больше к ней не возвращался. Кроме того, он обещал совсем иную книгу, нежели та, что была написана на самом деле; целый ряд интригующих намёков на третью книгу во «Встречах с замечательными людьми» так и не воплотился. И всё же они воплотились — через тех мужчин и женщин, с которыми он тесно работал в годы войны и после неё.
Гурджиев готовился к долгой войне. В его стратегии было несколько составляющих. Легенда это или факт, но говорят, будто он убедил владельцев продовольственных магазинов — от местных бакалейщиков до роскошных гастрономов, — что владеет нефтяными скважинами в Техасе и после войны без промедления выплатит долги. Это оказалось правдой: в числе его «нефтяных скважин» были британские и американские ученики, приехавшие к нему после того, как в Европу вернулся мир. Но у него были и другие источники. «У меня лишь одна цель, — говорил он Фрицу Петерсу, когда они оглядывались на пережитое в военные годы, — существование для себя, для учеников и для семьи... Поэтому я делаю то, чего они сделать не могут, я заключаю сделки с немцами, с полицейскими, со всякого рода идеалистическими людьми, которые делают „чёрный рынок“. Результат: я хорошо ем и по-прежнему имею табак, спиртное и всё необходимое для меня и для многих других. И пока я делаю это — дело очень трудное для большинства людей, — я также могу помогать многим людям 23». То, что он помог многим, неоспоримо. То же самое говорила Грюнвальду после войны и Анриетта Ланн. «Каждый день он готовил обеды и ужины, — вспоминала мадам Ланн, — пиры на пятьдесят человек, иногда больше. Он был необыкновенным поваром, умевшим порадовать гостей восхитительными восточными блюдами. Во время войны его дом был единственным местом, где я могла нормально поесть; так остаётся и сейчас. Думаю, что без него я умерла бы от голода»* 24.
Но этим стратегия не исчерпывалась. Ему также требовалось иметь возможность безопасно встречаться со своими учениками, без вмешательства или чего похуже со стороны нацистских оккупантов. Обычно проходили две встречи — в четверг и в субботу, для младшей группы и для старшей, — а также занятия Движениями в репетиционном зале многофункционального комплекса Плейель (Salle Pleyel), в пятнадцати минутах ходьбы от его квартиры. Восемь или более мужчин и женщин, регулярно приходивших к его двери, несомненно, выглядели бы подозрительно — но ничего так и не произошло. Должно быть, у него была защита, и властям он был известен как аполитичный пожилой философ, не представляющий никакой угрозы. По свидетельству Пола Бикмана Тейлора, защиту и щедрые средства на протяжении всей Оккупации обеспечивала состоятельная француженка, благодарная ему за исцеление от потенциально смертельного недуга, преследовавшего её всю жизнь. Она была женой владельца роскошных отелей, где высокопоставленные нацисты наслаждались лучшим парижским жильём, едой и атмосферой 25 Благодаря ей и другим — в особенности Габриэль Франк, ученице и состоятельному арт-дилеру, которая заботилась о том, чтобы у Гурджиева были средства, — он был в полном благополучии и безопасности, а жизнь его круга продолжалась 26 Рассказывали даже, что во время Оккупации бывали встречи, на которых без каких-либо происшествий одновременно присутствовали участники Сопротивления и нацистские чиновники, которых в тот момент занимала не война, а Гурджиев. Почему бы и нет? Стратегия была всесторонней. Его ученики точно так же выработали схемы защиты. Полин де Дампьер однажды рассказывала, что подружилась со всеми полицейскими, дежурившими вдоль дороги к её дому с улицы Полковников Ренар. Они здоровались с ней.
После войны Гурджиев дал промашку, но ненадолго. Он каким-то образом попал под подозрение французской полиции из-за незаконного хранения иностранной валюты. Полицейские нагрянули к нему, обыскали квартиру, нашли тайник под матрасом и уволокли его в участок. Уходя, он сказал окружающим: «Хороший тайник, а?» Как же я люблю эту историю.
Уклад жизни в последующие годы включал в себя беседы и упражнения, как и в 1930-е годы, и совместные трапезы, предваряемые чтением сочинений Гурджиева, — во многом так же, как в 1930-е. Кроме того, регулярно проводились занятия Движениями, где за фортепиано сидела мадам де Зальцман; способной группе, готовой работать с ним, Гурджиев пообещал новые Движения, которые станут их собственными. Были и другие отличия от 1930-х годов. Прежде записи спонтанно велись Солитой Солано и Кэтрин Хьюм; возможно, он их так никогда и не видел.