Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

Но он не настаивал на развитии или укреплении сугубо религиозной восприимчивости. Это было личным делом каждого ученика. В новом цикле Движений, созданном им в эти годы, есть величественная и неизменно трогательная «Молитва в четырёх частях», но это не вероучительное утверждение. Это немногословное переживание, признающее через танец библейскую истину о том, что страх Господень есть начало мудрости, но вместе с тем возвращающее человека к самому себе как полному сил человеческому существу. Поклонение, чередующееся с упорядоченным вихрем действия: какой урок широты восприимчивости, положенный на незабываемую музыку! И всё же с занятия выходишь снова сам по себе, навстречу собственной жизни и своему ощущению вещей. Я почти уверен, что Гурджиев стремился развивать в своих учениках способность к религиозному опыту, но неизменно строго укоренённую в практической работе ради пробуждения и бытия. Стать, пусть даже постепенно, мужчиной или женщиной «без кавычек», как он часто выражался, было важнее всего от начала и до конца. Пользуясь выражением Жан-Поля Сартра, учение Гурджиева — это гуманизм. Но оно закладывает внутреннюю основу для подлинной религиозной восприимчивости.

Во время войны Гурджиев однажды поделился со своими французскими учениками обетом или молитвой, желая, должно быть, чтобы они сделали её своей собственной.

Я желаю быть, я могу быть, я имею право быть, я способен быть. Я клянусь себе, что это никогда не будет ради моей личной выгоды, но чтобы помогать другим. Я желаю быть, чтобы помогать другим. Это следует понимать как обет 33.

То, что это обет, должно означать, что его ещё предстоит исполнить. Ничто не передаёт лучше всю серьёзность работы с Гурджиевым в 1940-х годах и порой невысказанные цели его учения — а несомненно, и всякого подлинного учения. Собственное движение к бытию благотворно и необходимо для самого человека, но ещё лучше, так сказать, для других, которым он наконец оказывается способен помочь с той психологической тонкостью и притом прямотой жеста, которые присущи зрелой осознанности. И это, в свою очередь, создаёт то, что Гурджиев в «Рассказах» называет «взаимным питанием»: тот, кто помогает, сам получает помощь. Где-то здесь лежит основа для обновлённого общественного договора, но это уже тема для другого разговора.

Удивительно, что одни из самых поздних по времени публикации мемуаров — воспоминания Франсуа Грюнвальда, нашедшие готового взяться за них издателя лишь в 2017 году, хотя и завершённые за много лет до того, — принадлежат к числу наиболее проницательных и богатых событиями. Кто мог ожидать вестей в столь позднюю пору? Еврей, которому посчастливилось ещё молодым человеком бежать из Австрии после нацистского аншлюса, он служил во Французском Иностранном легионе, а затем в силах «Свободной Франции», с боями наступавших на север через Италию; после войны он нашёл путь к Анриетте Ланн и со временем — к Жанне де Зальцман и кругу вокруг Гурджиева. Породнившись с французской семьёй, владевшей обширным яблоневым садом в краю замков к югу от Парижа, в пору своей первой встречи с Гурджиевым он был оптовым торговцем яблоками, но страстно стремился стать врачом. Стеснённый полученным на войне ранением руки, со временем он выучился на психиатра — и именно эту чуткость он уже тогда принёс на улицу Полковников Ренар. Он был человеком с глазами, с сердцем — далеко не единственным в окружении Гурджиева, но блестящим наблюдателем и выразительным писателем. Грюнвальд глубоко осмыслил то, что воспринял в Гурджиеве, во фрагменте, заслуживающем полного цитирования, несмотря на его умеренный объём. Он стремился ясно выразить различие между Гурджиевым как человеком и тем влиянием, которое тот нёс другим.

Стол был накрыт. Перед ним — он сидел на своём диване — стояло не менее тридцати стеклянных тарелочек с русскими закусками (zakouskis), а также чашечки со сметаной и разнообразными соусами. Люди почтенного возраста или приглашённые гости занимали большую часть стульев вокруг стола; мадам де Зальцман сидела напротив него, рядом с ней — мадам Ланн, а я стоял позади мадам Ланн, втиснутый среди всех остальных вокруг большого прямоугольного стола посреди людской давки, доходившей до гостиной и вплоть до прихожей.

Он сидел совершенно прямо; от него исходило неодолимое спокойствие. Постепенно заявляла о себе тишина, становившаяся всё более и более плотной; царственное величие, не стеснённое никакими материальными или психологическими границами, циркулировало в пространстве — столь же внутреннем, сколь и внешнем, — и утверждалось в нас. Внимание обострялось по мере того, как исчезало всякое ощущение времени. Каждый из нас, всё прочнее утверждаясь в себе, смотрел на него.

Сегодня я убеждён, что то, что мы столь явственно переживали как внутреннее величие, исходило не от его личности как таковой; скорее он был проводником, путём доступа к «высшему», которое он, вне малейшего сомнения, делал ощутимым. Его присутствие было необходимым трансформатором, позволявшим погрузиться в беспредельность, в безмерность, в которой мои собственные мысли больше не досаждали мне, как обычно, а отступали. Он открывал проход к этому внутреннему величию, и именно поэтому я почитаю его.** 34

К этому уникальному свидетельству Грюнвальд добавил своего рода примечание, удивительно забавным образом передающее ощущение самого Гурджиева от того, что происходило на улице Полковников Ренар.

Разумеется, я не сумел бы описать, объяснить или прокомментировать то, к чему он открывал доступ. При всём том однажды он всё же подошёл к этому невыразимому нечто, ускользающему от всяких слов, через историю, которая a priori кажется совершенно банальной. «Во время большой резни 1943 года, — сказал он, — везде война, я пытаюсь поесть в большом брассери, площадь Клиши. Смотрю меню, вижу „луковый суп“. Я очень рад, люблю луковый суп. Заказываю официанту и радуюсь заранее. Большая дымящаяся миска супа, пробую — никакого вкуса лука! Зову официанта и говорю: никакого вкуса лука, нет здесь лука! А официант отвечает: „Военное время, мсье, лука нет, это луковый суп без лука!“ Я изумлён; много размышляю.