Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Рене Зюбер сидел за тем же столом, что и Грюнвальд; в последующие годы он, пожалуй, охотнее Грюнвальда и со смаком рассказывал о моментах суматохи вокруг Гурджиева — но был ничуть не менее чуток, чем Грюнвальд, к тому, что за этим крылось. Зюбер писал:
Когда господин Гурджиев находился поблизости, спать спокойно было невозможно. Никто не был застрахован от того, чтобы получить подножку и полететь кубарем. Удивительно, как обошлось без большего числа переломов. Его стол в конце трапезы, когда воцарялась глубокая тишина, уступая место вопросам учеников, напоминал татами в клубе дзюдо. Мастер с бритой, как у самурая, головой спокойно и неподвижно ждал. Слова «Мсье, можно задать вам вопрос?», нарушавшие тишину, были своего рода ритуалом, сравнимым с приветствием двух дзюдоистов, глубоко кланяющихся друг другу. В этот миг уважение, наполнявшее комнату, достигало своего пика 35
Обычно различий между жизнью групп Гурджиева во время войны и послевоенным периодом, когда вернулись англичане и американцы, не делали. Но различие всё же существовало, как рассказывала Янн Ле Тумлен, близкая участница событий тех лет. К тому времени, когда мы с женой познакомились с ней, она уже давно стала тибетской буддийской монахиней, учившейся у нескольких выдающихся тибетских учителей. «Когда ты поехать Тибет?» — спрашивал её иногда Гурджиев; должно быть, это было её явным предназначением. Годы, проведённые в Гималаях, а затем в центральной Франции близ центра тибетской медитации и обучения, не притупили её памяти о Гурджиеве. Она была подругой Люка Дитриха, которого упоминает здесь.
Наша маленькая парижская группа до Освобождения страстно полюбила таинственного неизвестного человека, обещавшего нам сказочные внутренние освобождения без опоры на какую-либо систему, — человека объёмного магнетизма в нескольких измерениях, совершенно не похожего на культурных звёзд того времени в напряжённой, ибо опасной, атмосфере Оккупации. Было трудно встретиться с ним лицом к лицу — словно мы приближались к электрической динамо-машине. Своего рода психологический Аттила, великий сокрушитель концепций, не поддающийся классификации метеорит, он изобличал уловки эго, демонстрируя вулканическими вспышками бедственность наших автоматических ментальных привычек, даже разумных (все они так или иначе были идиотскими). Он дарил нам своё внимание, свою дружбу в обстановке чрезвычайности, вызванной «ужасом положения» и его преклонным возрастом.
Господин Г. отвечал нашей маленькой группе братской нежностью к Люку и отцовской нежностью ко мне. Он неустанно возвращался к своим основополагающим наставлениям: сознательное усилие, намеренное страдание, борьба с собственным негативным началом через практики угрызения совести, расслабления и самовспоминания 36.
Этот свод ключевых моментов в подходе Гурджиева к французским группам во время войны весьма ценен; некоторые из них уже знакомы, другие — нет. Благодаря кропотливому редакторскому труду сохранившиеся стенограммы 1940-х годов будут опубликованы в ближайшие годы. Стенограммы за 1943 год были опубликованы в 2017 году под руководством Института Г. И. Гурджиева, а ряд других стенограмм вышел в свет без указания редактора или источника 37. Мадам де Зальцман однажды назвала жизнь и занятия на улице Полковников Ренар bouillir dans la chaudière commune — «кипением в общем котле»: это представляется верным 38. То, что Грюнвальд имел в виду под верностью Гурджиева жизненному опыту в эти годы, и то, что мадам де Зальцман подразумевала под жаром, отчасти проявляется в следующем ответе, где Гурджиев беседует с участником французской группы.
«Для каждого человека, работающего ради своего освобождения, каждая проживаемая сейчас минута должна служить исправлению того, что было неправильным вчера, и подготовке к тому, что будет завтра. Я должен испытывать угрызения совести за то, что было неправильным вчера, и оставаться там, перед этим материалом. Только там я найду силу, необходимую, чтобы действовать иначе, силу, которая позволит мне мало-помалу изменить своё бытие. И это должно быть задачей каждого мгновения... Я могу исходить только из этого материала — из пережитого, прочувствованного, из того, что для меня несомненно. Я должен уйти достаточно глубоко в себя, чтобы обрести эту несомненность, — в то место, где меня больше не поглощает внешнее, в место, где всё тихо. Я должен оставаться там и прилагать отчаянные усилия, чтобы удержаться внутри себя, чтобы меньше отождествляться с вещами и людьми. Я должен выбрать — внутренне решиться — прийти к пониманию того, что имеет для меня подлинную ценность, и жить согласно тому, что понял, служить тому, что признал имеющим для меня подлинную ценность. И это решение должно непрестанно обновляться; необходимо убеждать себя в этом снова и снова». 39
Мы часто говорили о беседах и упражнениях. Под беседой я вовсе не имею в виду нечто праздное. На улице Полковников Ренар, была ли беседа серьёзной, комичной или той и другой в быстрой череде, она являлась актом внимания: всё существо становилось восприимчивым, всё существо искало честных слов. Она тоже была упражнением — самым обычным (все мы разговариваем) и порой самым блестящим. В приведённом чуть ниже ответе Гурджиева другому участнику французской группы проясняется место упражнения: когда проблема поставлена и понята, можно выполнять одно или несколько упражнений как дополнительный источник постижения.
Вопрос: Я вполне понимаю то, что касается борьбы с отрицательными эмоциями, но больше всего меня беспокоит очень легкомысленная сторона моего характера, которая отпускает шутки — даже над моими собственными неприятностями. Она мешает возникновению во мне угрызений совести и жалости. Как от неё избавиться?
Гурджиев: «Это показывает, что вы не знаете, чего ищете. Вы интересуетесь этими вопросами без участия вашего инстинкта. Вы очень хорошо это сказали. Я понимаю, почему вы не продвигаетесь вперёд, почему застряли на одном месте. До сих пор ваш инстинкт был изолирован. Он никогда не принимал участия в вашей работе. Вы это почувствовали. Ваше нутро никогда не интересовалось тем, над чем мы работаем. Что-то в вас остаётся в стороне и наблюдает. Всё в вас работает — голова, чувство, но не инстинкт, который должен быть там, но вместо этого занят другим. Я дам вам ряд упражнений».