Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Новая участница круга Гурджиева, Дороти Карузо, вдова великого тенора, также была приглашена посидеть с Гурджиевым в кладовой. Обратимся ли мы к её свидетельству?
После обеда он пригласил меня выпить с ним кофе в своей кладовой. Там, среди фруктов, сладостей и вин, под подвешенными вверху, точно балдахин, тонкими колбасками из верблюжьего мяса, связками алого перца и веточками розмарина и мяты, когда я смотрела, как он наливает кофе из старого помятого термоса, я вдруг почувствовала себя столь же юной и доверчивой, какой чувствовала себя, когда матушка Томпсон опекала меня в монастыре. Годы житейского опыта отпали, и я снова стала ребёнком. Гурджиев предложил мне кусочек сахара. «Хотите меня о чём-то спросить?» — сказал он... Я не смогла быстро придумать какой-нибудь отвлечённый или эзотерический вопрос и вместо этого выпалила то, что тревожило меня с тех пор, как я стала бывать в его доме: «Кажется, у всех здесь есть душа, кроме меня. Неужели у меня нет души?» Он не ответил сразу и не взглянул на меня. Он взял кусочек сахара, положил его в рот и отхлебнул сквозь него кофе. Затем он сказал: «Вы знаете, что значит сознание?» «Да, — ответила я, — это значит что-то знать». «Нет. Не знать что-то — знать себя. Ваше „Я“. Вы не знаете своё „Я“ ни на одну секунду за всю вашу жизнь. Сейчас я скажу, а вы попробуйте. Но очень трудно. Вы пробуйте помнить говорить „Я есмь“ один раз каждый час. У вас не получится, но не важно — пробуйте. Вы понимаете?» 15
Он снова говорил о жемчужине, заслуженной части, как и много лет назад.
Кладовую можно понимать двояко. Она была пещерой Просперо — сокровенным местом, где коренья, листья и яства со всего мира дарили уют и создавали подобающую обстановку для старого мага, «коллеги жизни», как однажды назвал себя Гурджиев 16. И она была символическим представлением «всего и вся» — в точности так, как он озаглавил свою трилогию. При всём том нам следует также помнить о наблюдении Рины Хэндс, британской ученицы, которая позже основала группу для изучения учения Гурджиева в Австралии. «Я знаю, конечно, — писала она, — что обо всём, что здесь происходит, можно сказать, будто оно имеет множество смысловых пластов, и что если господин Гурджиев просит вас передать соль, даже это может иметь для вас особое значение, но это означает также и то, что он хочет, чтобы вы передали соль 17». В этом свете кладовая была кладовой, но также и «всем и вся».
Гостиная на улице Полковников Ренар, где проходили встречи и чтения и где могли пристроиться те, кому не хватало места за обедом или ужином, обладала полным набором картин и двумя замечательными ассамбляжами — нейтральное слово для вещей вовсе не нейтральных. Первый из них — высокий стеклянный шкаф со стеклянными полками, населёнными бесчисленными фарфоровыми статуэтками, вновь представлявшими «всё и вся», в данном случае — всё и вся человеческого бытия. Пастухи и земледельцы, танцоры и купцы, дервиши и монахи, селяне и придворные — жизнерадостные, насколько это возможно. Из-за их миниатюрного размера создаётся впечатление, будто смотришь на них с огромной высоты, словно их видит литературный герой Гурджиева — преобразившийся и мудрый Вельзевул, который обычно изучает нас в телескоп издалека. Должно быть, у Гурджиева ушло немало времени, чтобы собрать эту огромную, хотя и миниатюрную галерею персонажей — разумеется, столь же для собственного удовольствия, сколь и для наставления учеников. Хорошо иметь повод пройтись по лавкам, пока бродишь по городу. У американских учеников Гурджиева, Эдвина и Дороти Вулф, была похожая коллекция статуэток, которую они выставляли у себя дома на Рождество, а на Рождество 1948 года принесли её в гостиничный номер Гурджиева во время одного из его поздних визитов в Нью-Йорк. «Когда мы расставили все фигурки по местам, — вспоминал Вулф, — господин Гурджиев как раз вышел из своей спальни. Он подошёл посмотреть, что мы делаем. Он некоторое время стоял, разглядывая этот рождественский парад ангелов и зверей. Лицо его озарила широкая улыбка. Затем, словно счастливый ребёнок, он произнёс: „Где вы находить такая вещь?“ 18».
В дальнем углу гостиной находился второй ассамбляж, почти не поддающийся описанию. Из-за разумного правила, запрещавшего праздных зрителей, едва ли когда-нибудь выдавалась минута, чтобы оценить и запомнить его. Моё описание, как и описание Кеннета Уокера при жизни Гурджиева, не застраховано от ошибок. Уокер: «Противоположный угол комнаты занимала большая конструкция из зеркал и позолоты — предмет обстановки, от которого ребёнок пришёл бы в восторг. Повсюду на её многочисленных зеркальных ярусах можно было видеть весёлые маленькие фигурки: мужчин и женщин, едущих на дрожках, конных солдат, скачущих во весь опор арабских шейхов, нубийцев на верблюдах, танцующих балерин — всё, что только можно пожелать, и ещё больше того, что ещё предстояло открыть... Если бы провода включили в розетку и пустили ток, она заискрилась бы десятками крошечных огоньков... У меня не было времени рассмотреть что-либо ещё в комнате 19». Попробуем ещё раз: представьте себе огромную люстру, спускающуюся от потолка до самого пола; представьте нити сверкающих кристаллов, ниспадающие мимо череды постепенно увеличивающихся зеркальных платформ, на которых крошечные фигурки динамично живут своей жизнью — делают всё то же самое, что делаем мы, только в меньшем масштабе.
Ясли человечества — вот чем всё это было и остаётся. Такая нежность к роду человеческому, к тому, каковы мы в нашей первозданной невинности. Нет оснований полагать, что Гурджиев