Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Рис. 11: Жанна де Зальцман, ок. 1964 г., фрагмент более крупной фотографии.
Источник: Марта Уэлч де Льоса
Зюбер рассказывает историю той первой встречи на улице Полковников Ренар. Все уселись за стол к обеду и некоторое время дружелюбно беседовали, как вдруг Гурджиев взорвался гневом. Он заявил, что мадам де Зальцман не передала им учение должным образом, что она была ничтожеством и в результате они сами — ничтожества. Он пустил в ход каждое грубое слово из своей международной коллекции грубых слов. Затем тишина. Ученики были ошеломлены. Домаль медленно поднялся со своего места, обошёл стол и встал за стулом мадам де Зальцман. Он сказал: «Сударь, если мадам де Зальцман плохо учила нас, то лишь потому, что вы плохо учили её. Что касается меня, то я скажу вам: работать с ней было невероятной привилегией. Как и все мы здесь, я — её верный ученик». Снова тишина... Затем Гурджиев повернулся к мадам де Зальцман и заговорщическим тоном сказал по-русски: «Жанна, у тебя есть один ученик» 5.
Несмотря на столь драматичное знакомство, одарённых учеников у неё было гораздо больше, и в дальнейшем они регулярно встречались с ними обоими. Эта первая встреча ознаменовала для Гурджиева символический, хотя и не календарный, конец 1930-х годов. Высокий интеллект, чуткость, спокойствие и несомненная преданность Жанны де Зальцман создали новую атмосферу. Даже Солита не смогла дать Гурджиеву чувство обретения покоя: она была дочерью, а не коллегой. Жанна де Зальцман дала — или вернула — того визави, которого недоставало, хотя кто мог знать, что его недостаёт. Она стала мудрой коллегой — моложе его, разумеется, и прекрасно сознававшей свой долг перед ним, но зрелой и способной, излучающей собственный свет. Всё началось снова, началось заново. Гурджиев ни в чём не умерил свой пылкий темперамент — но теперь рядом была она, невозмутимая, наблюдательная, игравшая роль, отчасти схожую с ролью жены Марпы в классическом тибетском сказании о Миларепе, заботясь о том, чтобы его ученики, получив нагоняй и, быть может, даже вылетев вон, приземлялись на ноги, готовые вернуться на улицу Полковников Ренар, где учение и учитель обрели новую жизнь. То была не единственная её роль; она легко касалась почти всего, делила с Гурджиевым неизбежное бремя учительства, встречалась с учениками наедине, чтобы помочь им, и была для Гурджиева доверенным лицом, с кем он мог побеседовать по-русски, чтобы прояснить точки зрения или перевести наиболее сложные высказывания — как свои собственные, так и учеников. Кроме того, она сделала естественным язык учения; годами он пребывал в промежуточном состоянии русско-английского и русско-французского — выразительного и точного, но несколько неустойчивого. Теперь же он заговорил на безупречном французском. Её возвращение вовсе не означало для Гурджиева, что он может отойти от дел; напротив, после перерыва примерно в пятнадцать лет он положил начало новому циклу Движений в репетиционной студии зала Плейель с многообещающей и способной группой, которую она привела к нему и которую пополнили новички. Она была для Гурджиева незаменимым другом. Человек, которого многие ученики Гурджиева хорошо знали в последующие годы, лорд Пентланд, описал их отношения поразительно прекрасными словами, возможно, вторя Полин де Дампьер: «Гурджиев был созиданием, мадам де Зальцман — благословением».
Друзья говорили мне, что написанное мною здесь и в последующих абзацах о Жанне де Зальцман агиографично, что мне следовало бы выправить картину, сказав что-то о недостатках или ошибках. Мне известно об одной-двух ошибках, знаю я и об обвинениях — на мой взгляд, необоснованных и несправедливых, — выдвигавшихся против того, как она вела учение в последующие десятилетия. И всё же есть люди, за одно знакомство с которыми остаёшься просто благодарен.
Нам следует ближе познакомиться с ней как с самостоятельной фигурой, прежде чем вернуться на улицу Полковников Ренар. Что касается интересующих нас сейчас лет, то лучше всего обратиться к рассказу Люка Дитриха о ранней беседе с ней в январе 1939 года на парижской квартире его друзей Филиппа Лавастина и его жены Натали, которую тогда ещё знали под её детским именем Бусик. Мадам де Зальцман уже поняла, что Люк вольно обходится с женщинами и столь же вольно обращается с правдой, и между ними произошёл инцидент. При этом он подавал огромные надежды — это каким-то образом чувствовалось, хотя подтверждений тому в тот момент было мало. Она спросила Люка, может ли она высказать при его друзьях всё, что у неё на уме. «Она настаивала», — вспоминал Люк.
Достаточно ли они мне друзья, достаточно ли я дорожу ими как друзьями, чтобы позволить им услышать то, что мы скажем друг другу? Я соглашаюсь. Иначе я действительно не могу поступить. Мне хотелось бы на всю жизнь запомнить то, что я услышал в тот вечер. Мне хотелось бы снова увидеть эти три серьёзных лица, собравшихся вокруг света. Мадам де Зальцман в последний раз говорит: «Простите меня, если я буду откровенна». И снова говорит: «Я дам вам кое-что, потому что вы сделали добрый жест по отношению к человеку, которого я люблю и уважаю. Не случись этого, между нами всё было бы кончено, между нами не было бы ничего. Тогда как теперь мы будем либо друзьями, либо врагами, но оставаться прежними мы не можем».
«Краснобай, плохой актёр. Вы должны определить собственную мерку и убить в себе ветхого человека.
«Вы всё проституируете своими словами. Вы говорите слишком много и не думая. В конце концов вы всё пачкаете своими словами: себя и свои тайны, свою мать, своих друзей, свою подругу. Вы обсуждаете женщину, которую любите, со всеми подряд и