Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Что же сказала горничная? К тому времени Гурджиев уже начал заботиться об окрестных бедняках, которые твёрдо знали, что им будут рады на верхней площадке чёрной лестницы, ведущей в кухню. Возможно, в тот рождественский сочельник они присоединились к нему в гостиной. С 1930-х годов и до конца своих дней он устраивал бесплатную столовую для нуждающихся — зачастую русских эмигрантов, но также и других. Как правило, он готовил еду сам, беседовал с каждым человеком, чтобы узнать, как идут дела, согревал душевным теплом там, где это требовалось, но также давал советы — «это моя слабость», как мы слышали из его уст. В более поздние годы Чехович порой помогал ему и видел, что он видел 64. «Надеюсь всем сердцем, — сказал однажды Гурджиев участницам „Верёвки“, — что во всех вас проснётся чувство к человечеству 65».
Глава 6. Là-bas, улица Полковников Ренар
Wagram 53-46. Если бы вам понадобилось позвонить — таков был номер телефона Гурджиева на улице Полковников Ренар, где он жил с осени 1937 года до конца своих дней 1. Почти всё, что относится к тому месту и времени, даже этот устаревший код, вызывает ностальгию у тех, кто десятилетия спустя признаёт Гурджиева, — ностальгию, перешагивающую через то, что мы не знали его лично, и находящую приют среди знавших его учеников, друзей и родных. Наверняка в гостиной найдётся одно-два свободных места или возможность постоять, если уж не сесть, вокруг стола в соседней комнате. Мы могли бы пригодиться в цепочке людей, молча передававших тарелки с едой — таков был обычай — из кухни сорока или пятидесяти остальным, теснившимся в столовой, гостиной и прихожей. Кислород уже давным-давно иссяк, но это, похоже, не имеет значения. Гурджиев редко — если вообще когда-либо — открывал ставни, окна или шторы: его квартира была обособленным местом и даже обособленным временем. Каким-то образом все чувствуют себя хорошо. И Гурджиев тоже. Он дома и в добром здравии.
Название этой главы, взятое из дневника Рене Зюбера, заключает в себе заряд в этих, казалось бы, простых словах là-bas — словах, впервые, так сказать, присвоенных или получивших определяющую окраску у Шарля Бодлера в его стихотворении «Приглашение к путешествию» (1857):
Mon enfant, ma soeur,
Songe à la douceur
D'aller là-bas vivre ensemble!
Là, tout n'est qu'ordre et beauté,
Luxe, calme et volupté.
Tout y parlerait
À l'âme en secret
Sa douce langue natale.
Не заботясь о разбивке на строки и трудно поддающихся переводу словах: «Дитя моё, сестра моя, представь, какая сладость — отправиться туда, чтобы жить вместе! Там всё — лишь порядок и красота, роскошь, покой и наслаждение. Всё там втайне говорило бы с душой на её нежном родном языке». Là-bas — это обособленное место, далёкое и идеальное.
Строго говоря, улица Полковников Ренар под это определение не подходила. Она находилась в центре Парижа, вовсе не на каком-то экзотическом отдалении для французских учеников Гурджиева в годы войны и после неё. Сегодня вы могли бы заглянуть в кафе на пересечении авеню Мак-Маон и улицы Акаций, где он часто пил кофе и, несомненно, время от времени смотрел мимо уходящего вдаль ряда уличных фонарей на расположенный неподалёку боковой фасад Триумфальной арки. В какой-то момент он превратил этот вид в притчу о далёкой цели, ради которой человек, вполне возможно, неустанно трудится, и о множестве предшествующих ей меньших целей и порогов, требующих пристального внимания. Его квартира находилась поблизости, на улице, ничем не отличавшейся от любой другой. И всё же это было là-bas. Спустя годы после смерти Гурджиева Зюбер точно измерил это расстояние: то был иной мир. «Здесь, в моём доме, — ставил условие Гурджиев, — всё должно быть квинтэссенцией. Отдыхать будете дома 2». Было и ещё одно правило, зафиксированное Франсуа Грюнвальдом, с которым мы уже встречались: «Здесь нет зрителей 3». Как и Зюбер, он был совершенно надёжным свидетелем-участником. Зюбер принадлежал к числу тех, кто на протяжении десятилетий после смерти Гурджиева разделял ответственность не только за сохранение духа и буквы учения, но и за то, чтобы развивать его, обновлять и связывать с жизнью по мере того, как менялась сама жизнь.
Поверх пропасти, разделявшей П. Д. Успенского в Англии и Гурджиева в Париже, дружба между женой Успенского, Софьей Григорьевной, и Жанной де Зальцман оставалась нерушимой и сыграла весомую роль. Когда в 1936 или 1937 году мадам де Зальцман посетила дом и учебный центр Успенских под Лондоном, чтобы обменяться наблюдениями о Движениях, практиковавшихся в Приере (Prieuré), с другой старой подругой и коллегой, Джессмин Ховарт, мадам Успенская посоветовала ей «снова поехать и жить рядом с господином Г. В то время у него, казалось, были совсем небольшие группы 4». По-видимому, потребовалось время, чтобы этот совет принёс плоды, да и причин, вполне возможно, было больше, но в 1938 году, как рассказывал в беседе Зюбер, она организовала встречу Гурджиева с группой мужчин и женщин, с которыми работала уже несколько лет. В эту необыкновенную компанию входили писатель Рене Домаль и его американская жена Вера; дочь Жанны де Зальцман Натали и её муж Филипп Лавастин — учёный, редактор, а со временем и оратор редкого дарования; Рене Зюбер, профессиональный фотограф, а вскоре и кинематографист; затем Анри Траколь и его тогдашняя супруга Анриетта, позже известная как мадам Ланн; возможно, к тому времени уже и