Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
За столом Гурджиева с самых ранних дней и до последних всегда присутствовал алкоголь — как правило, арманьяк, иногда ароматизированная водка. Считая, что вино лучше всего подходит для того, что французы деликатно называют lavement, он не проявлял к нему интереса. Ритуальные тосты за идиотов были ежедневным напоминанием об общечеловеческой трагикомедии и о своей собственной. Каждого, кто регулярно приходил к столу Гурджиева, просили выбрать своего идиота, и в дальнейшем его чествовали в этом качестве во время круга тостов. В России, в Приере и в 1940-х годах среди его учеников, по-видимому, не возникало ничего, кроме добродушных толков о назначении и количестве алкоголя: общее мнение сходилось на том, что он позволял Гурджиеву быстрее заглянуть за фасады тех, кто искал встречи с ним, а участники имели право — хотя он и мог упрекнуть их — пить умеренно или не пить вовсе. Это как-то устоялось, и если это и была игра с известной долей риска, люди знали, как в неё играть. Легенда утверждает, что за его столом никто не напивался.
И вновь 1930-е годы отличались. Порой Гурджиев пил довольно много, временами сверх меры даже для него самого. По крайней мере однажды в присутствии Солиты он дал понять, что у него есть свои причины: «Сейчас, потому что такой день, я буду пить арманьяк. По утрам с такими неприятностями, как сейчас, я нервничаю, делаю из мухи слона. Но с этим арманьяком муха — не слон. Муха — это муха». 49 Он приучал Солиту быть предельно наблюдательной к себе и ко всему вокруг. «Продолжай свои занятия, Канари, — говорил он ей в конце 1930-х годов, — и помни: фотографируй всё на свой ум 50». Естественно, она фотографировала его. «Озадачивающие моменты для того, кто ничего не понимает, — размышляла она осенью 1935 года. — Например, недоумеваешь, почему осознающее существо три раза подряд опрокидывает одну и ту же бутылку, поставленную на то же место у локтя, разливая тем самым любимый напиток — арманьяк. Почему, когда бокал наполнен, он наклоняет его во время разговора (это происходит всегда), так что любимая жидкость льётся на его пиджак и брюки. Урок ли это для нас, чего делать не следует? Нам он не нужен. Вчера вечером всех назвали merde, кроме Луизы, которую он вовсе не замечает 51». «Под хмельком, — подметила она — ещё один снимок, — он через слово вставляет merde по-английски, называет так всех подряд, официантов тоже. Выносить это довольно тяжело, но как же наблюдаешь, чтобы научиться 52». Недоумение Солиты объясняется просто: мастер был пьян. По этому поводу у неё был свой собственный расчёт. «Да, он снова пьёт, — писала она Кэтрин в январе, — но я рада, потому что он говорит гораздо больше» 53.
Она также знала, что ситуация может резко измениться. «Он перестал пить три дня назад. После одной–четырёх бутылок бренди в день он оборвал всё разом. Перенёс несколько приступов и дважды упал на улице. Не до кино, радио — где наш прекрасный статус-кво? Тогда жизнь была тем, что Г. называет... „сплошные розы, розы“ или „весенние дни“». 54 Она справлялась как могла; у розы был шип.
Обращаясь к частному архиву, чтобы воссоздать эту сторону трудных 1930-х годов, я делаю за критиков Гурджиева их работу. Нет веских причин обходить молчанием мучительность тех лет. Было и неизмеримо большее — поразительное учение, поразительная ясность, уникальные взаимоотношения и события, — но было и это: периодическая борьба за равновесие в пору, когда многое шло наперекосяк и оставляло желать лучшего. Гурджиев учил, так сказать, вопреки этой ситуации. «Человек должен во всякое время математически слышать, математически понимать, математически отвечать», — говорил он «Верёвке». «Только это есть жизнь. Всегда он должен быть со своим Я. Только тогда он человек без кавычек. Неважно, что окружает его — люди, шум, алкоголь, — он всегда должен математически понимать; никогда не терять себя, даже будучи пьяным. Он может быть пьян, но его Я никогда не бывает пьяным 55». У него было много способов выразить эту личную этику. «Исполняй свою обязанность с сознанием», — сказал он в присутствии Кэтрин. «Если моешь тарелки, твоя обязанность — мыть тарелки. Если ты врач, обязанность — лечить. Если ты писатель, обязанность — писать. Неважно, кто ты — большой человек или маленький человек, неважно, что ты делаешь. Важно только, как ты это делаешь». 56
Гурджиев отвергал рамки условностей, кроме тех случаев, когда это было ему удобно, и с лёгкостью перемещался во множестве самых несхожих миров. По мнению Питера Брука, знаменитого театрального и кинорежиссёра, который, вероятно, знает о Гурджиеве столь же много, сколь безусловно знает о Шекспире, Гурджиев обладал шекспировским масштабом: почти в каждой пьесе Шекспира есть царственные особы, вершащие свои дела, любовные или кровавые, и побочная сюжетная линия, населённая ремесленниками, завсегдатаями таверн, рынков, публичных домов и обитателями преступного дна. Свою версию всеохватности Гурджиев явил однажды вечером после ужина в приглашении, обращённом к Солите. «Канари, поедем сейчас со мной на променад в такси». — «Куда?» — «О, низкое место, я устал». — «Пожалуй, нет, мистер Гурджиев». — «Беда с тобой, Канари, ты всегда ищешь высокое. В жизни нужно и то и другое». — «Низкое уже было, на высокое я опаздываю». — «О, иди, иди тогда. Чёрт с тобой!» 57
Я отдаю себе отчёт в том, что свидетельств резких выражений и грубого поведения в 1930-х годах может быть больше просто потому, что летописцы, которым мы столь многим обязаны, — Солита и Кэтрин, — несли свою вахту. Но и раньше, и позже летописцев вполне