Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
В начале этой главы мы слышали, как Гурджиев говорил с участницами «Верёвки» о розах и шипах, внутренней и внешней жизни. Эта тема повторялась снова и снова — словно ничто не могло быть достигнуто до тех пор, пока внутреннее и внешнее не будут разграничены, разделены, а затем воссоединены по-новому, более осознанно. В противном же случае, по нелестному суждению Гурджиева, у нас внимание обезьян. «У человека есть автоматическое... внимание, — говорил он „Верёвке“. — У каждого человека есть определённое его количество. Его нужно заставить работать, сконцентрировать. Во время определённого упражнения должен быть установлен контакт с внешним миром, в то время как внимание внутреннего мира усиливается. Это постепенно проясняет разницу между двумя мирами, научит вас разделять их, а не смотреть на вещи подобно обезьянам, когда вы целиком устремляетесь наружу к объекту и отождествляетесь с ним. Тогда вы не будете жить во внешнем».* 41
В другой раз, как записала Кэтрин, он сформулировал эту задачу сложнее. «Одна вещь, — сказал он, — сделает вас богатыми на всю жизнь. Богаче вашего мистера Рокфеллера. Существуют две „борьбы“ — борьба внутреннего мира и борьба внешнего мира, но эти две никогда не могут соприкоснуться, чтобы создать данные для третьего мира. Даже Бог не может дать этой возможности контакта между борьбой внешнего мира и борьбой внутреннего мира, даже ваша наследственность. Только одно: необходимо установить намеренный контакт между борьбой внешнего мира и борьбой внутреннего мира. Тогда могут образоваться данные, которые кристаллизуются для третьего мира человека, иногда называемого миром души. Понимаете?» 42 «Верёвка», должно быть, подробно расспрашивала его.
Он находил поводы — порой косвенные, но весьма выразительные, — чтобы возвращаться к этой теме. Однажды, например, во время череды тостов Маргарет Андерсон неожиданно промолчала. «У вас должно быть доброе пожелание для неё, — сказал он (я не знаю, какую женщину он имел в виду). — Надо выпить за её здоровье». Маргарет ответила: «Я уже сказала это, в уме». И Гурджиев: «Это дешёвая вещь. В уме. В вашем уме может происходить многое, о чём мы не знаем. Вы должны сделать усилие, проявить своё пожелание — всем своим присутствием, с вами внутри». 43 Это было событие, лежавшее где-то между двумя мирами — внутренним и внешним.
В другой раз они обсуждали британского короля — тему, к которой Гурджиев возвращался, поскольку не одобрял отречение Эдуарда VIII в конце 1936 года ради брака со своей американской возлюбленной, Уоллис Симпсон. Его нечасто волновали повседневные новости, но, по его мнению, король должен оставаться королём, раз уж он король. Джейн Хип говорила, что иногда забывает вставать, «когда играют „Боже, храни короля“». «Нужно помнить, что есть король, и вставать, — заметил Гурджиев. — Это организация, и вы должны её уважать. Внешне вы должны это делать. У человека есть два мира. Снаружи он должен соблюдать церемонию, как и другие. Но внутренний мир — ваш; всё, что есть у человека, — это внутренний мир, его независимое место. Там вы можете сказать, что ваш король — merde, и сожалеть, что у вас такой король». 44
Однажды Гурджиев вернулся из Руана в Нормандии, где у него были старые русские друзья, и вскоре уже был с «Верёвкой». «Эх, эх... Так устал, — сказал он. — Прошлая ночь в Руане не спать, поезда ходят. Сегодня долгая дорога за рулём. Но в каком-то смысле хорошо быть таким усталым. Можно почувствовать сейчас, какое ничтожество тело. Можно посмотреть насквозь и увидеть, что это „sheet“, можно посмотреть и найти посредине жемчужину — малую заработанную активную часть — ваше «Я». Это даёт радостное чувство, это хорошая сторона того, чтобы быть таким усталым — посмотреть насквозь и найти эту жемчужину — вашу заработанную часть 45». Этот точно сформулированный урок, в котором повседневный стресс и глубинная подлинность сосуществуют бок о бок, передаёт куда убедительнее любого мыслимого руководства взаимное притяжение и отталкивание, а также спасительное счастье от познания двух миров — и, без сомнения, жизни в точке устойчивого равновесия.
Но нам необходимо задержаться на транскрипции Кэтрин Хьюм: «sheet». Что бы это значило? И ей, и Солите было нелегко примириться с тем, что Гурджиев в эти годы питал пристрастие к слову shit, а во французских беседах — merde. Нет никаких примечательных свидетельств из Приере (Prieuré) об использовании им бранных выражений, нет на этом особого упора и в свидетельствах более поздних, 1940-х годов, однако в 1930-е он то и дело пересыпал свою речь грубыми выражениями. Он уже давно объявил о своём неприятии того, что называл языком и манерами „bon ton“; по его мнению, они загоняют ум и поведение людей в автоматические шаблоны, которые должны постепенно уступить место свободно внимающему уму и свету совести. Как выразитель диогеновской необузданной доброты и отрешённости от общепринятых ожиданий в наше время, он стоял на твёрдой почве. Его грубая речь служила безошибочным противоядием от витания в заоблачных высях. Но Солита и Кэтрин относились к этому с терпением, а не с одобрением. «Я так привыкла к „stink“ и „merde“ и т. д., что скоро сама стану их повторять», — размышляла Солита 46. «Его речевые обороты порой непечатны 47». В своей почти ежедневной хронике они нашли способ обойти эту проблему: Солита писала merde, когда Гурджиев по обыкновению говорил по-английски „shit“ — французское слово привычно в повседневной речи и почти не несёт эмоционального заряда, — в то время как Кэтрин взяла на вооружение написание sheet. Они выкручивались как могли; роза была с шипами.
Грубые выражения Гурджиева с годами породили немало анекдотов. Ему особенно нравилось время от времени шокировать своих высокообразованных, благовоспитанных и беззаветно преданных учеников. Луиза Уэлч, чопорная в манерах, великолепно начитанная и хранившая в памяти целые запасы стихов, иногда оказывалась такой мишенью. Однажды он произнёс нечто ужасное