Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Стеснённость его обстоятельств — то, что некогда он был королём, но по внешним меркам больше им не являлся, — вот главный факт. Когда-то он жил в просторном поместье на опушке королевского леса; когда-то руководил международным сообществом преданных учеников; когда-то был хореографом и танцевальным антрепренёром, чьё искусство заинтересовало фигуру масштаба самого Дягилева, который вместе со Стравинским привёл в движение танцевальную культуру эпохи. Какое падение.
Но мудрость и магия всё ещё оставались. Они просвечивают сквозь гнев и опустошение. Гурджиев размышлял о чередованиях в человеческих жизнях и выразил свою мысль в том, что я считаю классическим текстом, — изначально беседе в Нью-Йорке 1924 года под названием «Две реки». В одной из рек отдельные капли буквально плывут по течению; они не могут повлиять на своё положение в реке и на судьбу, навстречу которой движутся. В другой реке, находящейся настолько близко к первой, что находчивая капля может перепрыгнуть в неё, капля оказывается «в другом мире, в другой жизни»: там царит то, что Гурджиев называет «законом чередующегося продвижения». «Капля поднимается на поверхность или опускается на дно — на этот раз не случайно, а по закону. Поднявшись на поверхность, капля постепенно тяжелеет и тонет; на глубине она теряет вес и снова поднимается. Держаться на поверхности для неё хорошо — быть на глубине плохо. Многое здесь зависит от умения и усилий… Конечно… нельзя перебраться туда только потому, что захотелось. Необходимы сильное желание и долгая подготовка» 59.
Он тоже, не избежав ни одной из его тягот, подпал под действие закона чередующегося продвижения. Он снова поднимется на поверхность и поплывёт навстречу благословениям — всё тот же человек и всё же другой. Было бы наивно утверждать, словно всё к лучшему в лучшем из миров, будто свет и тьма 1930-х годов были очищением, мучительной трансформацией, предвиденной и необходимой. Кто знает? Но нам необходимо опереться на чьё-то свидетельство того времени, и для этой цели я предлагаю Сесила Льюиса, одного из основателей Би-би-си (Британской вещательной компании) в 1922 году, отмеченного боевыми наградами лётчика-аса войн 1914 и 1939 годов. Он знал Гурджиева и в ранние, и в поздние годы. Эти строки были опубликованы в книге 1993 года, когда Льюису было уже за девяносто; они относятся к Гурджиеву, с которым он встретился после Второй мировой войны.
Г. изменился так, что в это почти невозможно поверить. В моём представлении двадцатипятилетней давности он был этаким укротителем тигров с кнутом в одной руке и револьвером в другой. Я едва мог подумать о Гурджиеве, не ожидая взгляда или слова, от которых вздрогну. Теперь же перед нами гораздо более пожилой человек, создавший нечто в самой сути своей «хорошее», человек, который очень, очень много страдал. Тогда мы были материалом, из которого он создавал что-то для себя. В его задачи вовсе не входило что-то делать для нас. Теперь он помогает поистине богоподобно. Не то чтобы укротителя тигров нельзя было вызвать вновь. Я уверен, он мог бы сыграть роль, которая потрясла бы всю улицу. Но сейчас это не его работа.°° 60
Между укротителем тигров и старцем, помогавшим другим подобно божеству, пролегло десятилетие 1930-х годов, его тьма и свет. Было бы ошибкой делать чрезмерный упор на то или другое. В этот период было множество светлых эпизодов, бесчисленных мгновений, когда искра жизни и истины между женщинами «Верёвки» и их неистовым учителем была единственным, что имело значение, даруя безмерную полноту. «Жизнь... жизнь... — вспоминали они слова Гурджиева, — истина, иногда мне даже нравится... много материала для радости и удовлетворения 61». Неохотное признание; и всё же признание. Случался порой и едкий юмор того рода, что был свойствен как Гурджиеву, так и его далёкому предшественнику Рабле. Я избавлю вас от первой части беседы в «Кафе де ла Пэ» о новых схемах заработка — достаточно сказать, что он и участницы «Верёвки» разрабатывали новый вид колбасного дела. Это как-то было связано с кониной и курятиной. «Г. говорит, у него есть план для ещё лучшего дела: вместо курицы использовать воробья. Можно было бы взять канарейку, но канарейка дорогая, потому что иногда немножко поёт. Одна лошадь, один воробей — хороший бизнес. Но ещё лучше — можно взять одну лошадь и одну лобковую вошь. С такой комбинацией получилось бы больше всего денег из всех 62». Понимаете, что я имею в виду: сюрреализм? Лишь Рабле и ещё немногие стали бы погружаться в подобную тему с такой притворной серьёзностью.
А затем наступали времена величайшей доброты, когда всё было прекрасно и в мире, и в маленьком мирке «Верёвки». По рассказу Жоржетты Леблан, таким событием стал сочельник 1936 года.
Необычайная встреча сегодня вечером у него на квартире. Другая эпоха — патриарх, раздающий сокровища. Маленькая квартира была полна: его семья, друзья семьи, консьерж со своей семьёй, старые слуги былых времён. Рождественская ёлка, слишком большая, слишком высокая, согнулась под потолком, и её звёзды свисали вниз. Раздача подарков стала настоящей церемонией. Пятьдесят или более больших пронумерованных коробок занимали угол гостиной. Гурджиев, стоя перед столом с очками на носу, держал в руке список. К каждой коробке, которую ставили перед ним, он добавлял купюры в сто или пятьсот франков; затем он называл имя, соответствующее номеру, и вручал коробку, делая короткий жест, означающий: «Не благодарите меня»... В десять часов подали ужин. На каждой