Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

было неоспоримо: она была любимицей учителя. В письме к Кэтрин Хьюм она поделилась тем, каково это: «Говорила ли я тебе, что на улице (я шла домой с ним вдвоём — в отель на чтение) он сказал: „Ты удивляешься, почему я так добр к тебе?“ Я сказала: „Да, почему?“ Он сказал: „Я пока не говорить тебе“, — и улыбнулся в свете электрического фонаря, как отец. Он спросил: „Плохо для тебя, что я добр к тебе?“ Я сказала: „Нет, уверена, что нет“. Он сказал: „Я тоже так думать“» 18. Какая прекрасная связь, высказанная с такой лёгкостью. Конечно, это был Гурджиев: он осложнял жизнь Солите и всем женщинам в одной с ней связке. «Ты очень грязная, — сказал он ей, — но иметь кое-что очень хорошее — многие люди не иметь — очень особенное 19». Мне неясно, что именно это было, поскольку достоинств у неё было много. Гурджиев говорил, что у неё есть воля. Должно быть, дело было именно в этом. «Может быть, я подопытная свинка, которая ему нужна», — не слишком доверчиво рассуждала Солита. И всё же она писала: «Чему я только учусь! Голова словно растёт. Никогда не думала, что у меня будет такая возможность 20». Но у всякой палки два конца, и эта палка — не исключение. Солита писала:

Нет, я не иду к Гурджиеву с радостной охотой. Это опять всё равно что визит к зубному. Просто буквально больше нечего делать — только загнивать в жизни или умереть. Если уж ты поверил тому, что он говорит, какая остаётся альтернатива? Не могу придумать ни одной. Если ты говоришь, что веришь, и не делаешь этого, ты лжец и преступник перед «Богом». Конечно, люди говорят, что верят, но имеют в виду лишь то, что им хотелось бы; если когда-нибудь у них найдётся время, они соберутся подумать об этом, а пока что наградой служит лишь щекотание нервов.

Я знаю это, потому что сама семь лет проделывала подобное с идеями Г. эмоционально и ментально, и это было чудесно — совсем не похоже на зубоврачебное кресло, в котором я нахожусь сейчас и, как вижу, должна оставаться.*! 21

Формула на протяжении этих месяцев, а в конечном счёте и лет, состояла из бесед, чтений (главным образом «Рассказов»), острых провокаций, вызывавших слёзы или смех, а затем строгих внутренних упражнений, порой подкреплявшихся методами нетрадиционной медицины. Среди этих элементов беседа и упражнения кажутся мне наиболее существенными. Упражнения, которым учил Гурджиев, как правило, мало публиковались и мало обсуждались, а те, кто тем не менее на протяжении многих лет решался публиковать и обсуждать их, оставляют невидимый налёт там, где они это делали. Упражнения остаются лишь остовом вне условий, которые дают им плоть и силу. Того же нельзя сказать об идеях, сочинениях, беседах и стиле учительства Гурджиева: они занимают своё место в долгой истории учений и открыто принадлежат той части нашей культуры, которая на протяжении тысячелетий была обращена к внутреннему развитию. Пифагор и Диоген, стоики и суфии, христианские отцы и матери пустыни легко признали бы здесь родство. Однако упражнения, которые он предлагал своим ученикам, подобно «посвящениям» в тибетской традиции, подпадают под более строгое правило. Они передаются устно от человека к человеку — «из уст в ухо», как говорят в некоторых традициях, — и поток озарений и сущностных изменений, которые они способны вызвать, зависит от сосредоточенности и осмотрительности. В отсутствие устойчивой сосредоточенности определённого числа причастных людей упражнение, даже обладающее подлинными достоинствами и глубиной, легко превращается всего лишь в слова на странице. Некоторые говорят, что упражнения, оторванные от подобной обстановки, могут быть опасны; не знаю, так ли это. Но я точно знаю, что они теряют очень многое. Подобно бабочкам, приколотым в полевом журнале коллекционера, они могут быть яркими и интригующими, но жили они в другом месте. Следует добавить, что гурджиевская литература не знает внутреннего контроля, за исключением разве что самого элементарного соблюдения авторских прав: время от времени публикуются материалы, лишённые достоверности или серьёзной добросовестности.

Как вспоминала Солита, Гурджиев говорил обо всём этом без обиняков. Он собирался уехать на машине на несколько дней. «Мы пошли в кафе попрощаться, но машина (уже) была не в порядке, и он пригласил всех на квартиру пообедать. После он дал нам новое упражнение. „Если когда-нибудь расскажете это, страшное наказание постигнет того, кто расскажет. Не знаю, как или почему это случается, но всегда так, как закон“» 22. Ещё одним твёрдым убеждением Гурджиева, упомянутым ранее, была важность повторения. «Что до ваших упражнений, — говорил он участницам „Верёвки“, — вы будете делать не один раз, не 100 раз, но 1001 раз сделаете, и что-то произойдёт. Сейчас это ваше воображение, но рано или поздно будет фактом» 23. Беседуя с Солитой, у которой был особенно строгий режим внутренних упражнений, Гурджиев высказал на русско-английском основополагающую истину, хотя этот ломаный язык и способен скрыть её важность. «„Ежедневная борьба, — говорил он, — мало-помалу создаёт данные, и от этих данных зависит ваше будущее. Вы должны думать о себе как о младенце, о котором заботитесь и которого ведёте за руку. После того как сделаете, нужно отдыхать вдвое дольше, чем делали упражнение. Будьте пассивны потом“». В этот момент проявилась его теплота к Солите. «Я спросила, — записала она, — значит ли это сидеть неподвижно или я могу делать свою работу на пишущей машинке? Он рассмеялся: „О да. Тогда вы пассивны. Тогда вы крепко спите!“» 24

Не желая быть назойливым, я тоже оставлю пятно, исследовав упражнение, которое он дал Элизабет Гордон в эти годы. Это свидетельство взято из бумаг Кэтрин Хьюм.

«Он рассказывает о внутреннем видении — чём-то очень важном в этой Работе. У А. эта способность носит психопатический характер. Он говорит ей, что она должна делать это прямо противоположным образом: „Делайте это только тогда, когда у вас есть сознательное желание делать, — а как сейчас, вы делаете автоматически. Просто делайте всё наоборот“… И он говорит Гордон, что она должна начать создавать данные для такого рода вещей. Как