Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Это не было мимолётной оценкой. Почти два года спустя, снова в кругу «Верёвки», он повторил, что «моё прошлое было до аварии, затем я начинаю свою подлинную жизнь» 158. И даже много лет спустя, в 1948 году, среди американских учеников, приехавших к нему в Париж, «он говорил о давно минувших днях — не только об Институте, но и о том, что предшествовало всему этому. Вспоминая те далёкие дни, он сказал: „Раньше я слишком тяжёлый!“» 159.
И всё же... блеск и мужество лет в Приере неоспоримы, их невозможно забыть, а творения той поры — от самого учения до танцев, музыки и многого другого — по-прежнему таят в себе нераскрытый потенциал. Дени Сора, французский учёный, посетивший Приере в 1923 году, но опубликовавший свои взгляды лишь в 1933-м, спросил Гурджиева: «Зачем вы приехали в Европу?» Ответ Гурджиева: «Потому что я хочу добавить мистический дух Востока к научному духу Запада. Восточный дух прав, но лишь в своих устремлениях и общих идеях. Западный дух прав в своих методах и техниках. Одни лишь западные методы эффективны в истории. Я хочу создать тип мудреца, который объединит дух Востока с западными техниками 160». Сформулированная таким образом цель по-прежнему свежа; её несут не только гурджиевские дома, но и другие учения на Западе, которые своими путями пришли во многом к такому же пониманию вещей.
Материальное Приере оказалось не более стойким перед бременем времени, чем всё остальное. Эдит Тейлор, прожившая там несколько лет, вернулась в Дом для занятий спустя долгое время после того, как он был заброшен, и позже записала свои чувства: «По сей день Дом для занятий хранит для меня такую святость, какую не смогла бы дать ни одна церковь. Во время моего последнего визита туда, спустя столько лет после первого, у меня на глаза навернулись слёзы при виде такого великолепия в руинах; изъеденные крысами ковры, собачьи и кошачьи нечистоты и запах гниющей шерсти вызывали у меня тошноту; окна были разбиты, а опоры крыши подломились под тяжестью снега нескольких зим» 161.
Семена распадаются, они не сохраняют собственной красоты. Расчленённое Приере стало источником семян, принёсших жизнь в другие места.
«Вы помните Приере, мисс Гордон?.. Вы должны помнить всю жизнь. Кто там не был, упустил слишком много».
Глава 5. «Свет во тьме»: 1930-е годы
Я потерял источник. Слова, занесённые в мои заметки, врезаются в память, а поясняющий их комментарий написан на том русско-английском языке, которым овладели женщины из «Верёвки». Возможно, тогда этот фрагмент кроется где-то в их обширных записях бесед с Гурджиевым и относится к 1930-м годам. «Г. предлагает новый тост за новичка: „Пусть каждое утро своей жизни вы будете делать добро“. И подробно объясняет, что если делать добро утром, то весь день пойдёт хорошо». Утренний солнечный свет, доброта и надежда, заключённые в этих словах, передают неизменную подспудную доброжелательность, присущую личности и учению Гурджиева. Но в период между 1931 годом, когда стало очевидно, что Приере (Prieuré) может пасть, и 1938 годом, когда внешне скромное событие возвестило о новом начале, нам придётся искать lux in tenebris — свет во тьме 1. Свет был; была и тьма. Осознание самим Гурджиевым перемены в своём положении отразилось в разговоре с Луизой Марч — переводчицей, секретарём и другом — в марте 1931 года. Вы, конечно, помните, что он называл её Сосиской. Шёл последний день его визита в Нью-Йорк; вскоре ему предстояло подняться на борт парохода, отплывающего в Париж. «Перед самым его отъездом, — писала она, — у меня сердце едва не разрывалось, когда я читала ему вслух „Горный перевал“. „Почему ты плачешь? — спросил он. — Сосиска, сейчас трудно видеть меня“. Он указал на свой поношенный пиджак: „Легко тебе было, когда я был королём“» 2 Эти два памятных момента обрамляют предстоящие годы.
Когда в мае 1932 года Приере закрылся, немногочисленным его обитателям неизбежно пришлось взять свою жизнь в собственные руки. Доктор Штернваль с супругой и сыном Николаем нашли себе дом в Нормандии и на протяжении долгих лет поддерживали связь с Гурджиевым. Джейн Хип последовала совету Гурджиева, основав в Париже группу для изучения учения, и возобновила частые контакты с Гурджиевым, когда тот вновь обосновался в Париже. Когда в 1935 году Хип переехала в Лондон, она проявила себя как на редкость притягательный наставник; некоторым из её учеников суждено было оказать влияние на следующее поколение. Жанна де Зальцман, которой несколько лет спустя предстоит вновь появиться в исключительно важной роли, жила сначала в Эвиан-ле-Бен на южном берегу Женевского озера, затем в самой Женеве, а в 1934 году переехала в Севр, пригород Парижа, где собрала небольшую общину в доме скромных размеров. В Эвиане и Женеве она зарабатывала на жизнь преподаванием движения и музыкальных дисциплин; статья её ученика Рене Домаля отражает этот момент 3. В Севре положение было иным: жившие вместе с ней люди преданно изучали гурджиевский материал, и некоторым из них также суждено было повлиять на то, чем станет учение впоследствии.
А сам Гурджиев? Он поделился с «Верёвкой» образным взглядом на радости и невзгоды. Это была своего рода сарабанда, нисходящая литания, основанная, как мне кажется, на свойственном персам почитании роз и признании того,