Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Иногда мне кажется, что у Г. несчастливая судьба, с которой он борется так, как люди меньшего масштаба пытаются бороться с обстоятельствами. Похоже, ничто в Институте не ладится само собой, движения вперед нет, а его ученики словно стоят на месте. Судя по результатам, он и впрямь кажется неудачей, и все же, полагаю, если только ему удастся удержаться на ногах, однажды он станет тем, чем Г. задумал его сделать. Это подобно строительству моста в бурном потоке. Многое сносит водой, прежде чем фундамент будет по-настоящему заложен, но в конце концов появляется то, на чем можно строить.!° 150
В конце концов было на чем строить: Институт как образец преданного делу сообщества, энергия и ткань жизни в нем, Движения и музыка, сочинения Гурджиева и записи его бесед, сам облик зданий от Дома Занятий до усадебного дома — и оба они мало отличались от тех, что возникнут позже, когда учение Гурджиева найдет радушный прием во многих странах. Дж. Г. Беннетт пришел к схожей оценке, имея в виду прежде всего период, когда он жил в Приере (Prieuré): «Несмотря на препятствия... Гурджиев совершил нечто такое, чего в Европе прежде никогда не видели. Он создал условия для работы, позволившие десяткам людей открыть и проверить на собственном опыте потенциал трансформации, заложенный в каждом
человеческом существе». 151 На этом тоже можно было строить в последующие годы; это и было
самой сутью дела.
Конец Приере наступил в мае 1932 года. Счетов накопилось слишком много, а денег, чтобы платить по ним, не было. Луиза Марч, которую Гурджиев уже давно привык называть „Сосиской“, так хотела помочь. Джеймс Мур приводит простой разговор: «„Могу я сделать что-нибудь для вас?“ — безнадежно прошептала Сосиска. — „Теперь только деньги, деньги, — ответил Гурджиев. — Сто тысяч франков мне нужны немедленно!“» Такой суммы не было, и даже торговец углем потерял терпение. По свидетельствам Луизы Марч и в пересказе Мура, опиравшегося на различные источники, последние дни в Приере, судя по всему, сочетали душевную боль и принятие, смотря по моменту. Была спокойная трапеза, завершившаяся игрой Гурджиева на гармониуме: жизнь шла так, как шла всегда. Но это настроение было не единственным. Гурджиев пришел в Коридор монахов с чемоданом, чтобы забрать машинописные экземпляры своих сочинений. Марч вспоминала:
Я слышу, как он говорит с другими громким властным голосом. Когда он спрашивает, где мисс Сосиска, я мгновенно открываю дверь. Он говорит: «Мисс, где ваш „Вельзевул“? Должен идти в сундук. Быстро, быстро. Каждая страница должна попасть туда. Ничего не может остаться». Затем он уходит, чтобы забрать экземпляры книги у мадам де Зальцман и Лили [Галумян]. Кажется, будто черти подгоняют его. Я ощущаю нечто ужасное... Когда я встречаю в холле мадам де Зальцман, она говорит: «Успокойтесь же». Я делаю усилие и достигаю своего рода спокойствия 152.
Когда пришло время уезжать, у обитателей было мало вещей, которые можно было взять с собой. Условия возврата имущества держателю ипотеки, должно быть, оговаривали, что обстановку Института следует оставить. На долю Жанны де Зальцман выпало спасти ноты, хранившиеся в дорожном сундуке. Был ли Гурджиев готов бросить их или же рассчитывал, что она, как музыкант, позаботится о них? Несколько дней Мартин Бенсон оставался в Приере всего с одним спутником. «Под конец я оставался там один, — вспоминал Бенсон. — Я отвечал за все это чертово поместье. Это было шато из пятидесяти восьми комнат на пятидесяти акрах!.. А затем я уехал... Мистер Гурджиев устроил для меня прием в Париже» 153. Вскоре Бенсон отправился обратно в Америку. Гурджиев на время поселился в номере «Гранд-отеля», буквально в двух шагах от «Кафе де ла Пэ», где наверняка вновь принялся писать, как и в прошлом. Среди прочего он работал над текстом об истории Приере, позже ставшим известным под названием «Материальный вопрос» 154. В одном из ранних черновиков стояло другое название — неотредактированное выражение чувств Гурджиева: «История возникновения, существования и в страшной агонии смерти Института гармонического развития человека, основанного Г. Гурджиевым 155».
Существовало несколько важных ретроспективных оценок Института, и ни одна не была столь значима, как оценка самого Гурджиева. Годы спустя Дж. Г. Беннетт предложил проницательный критический анализ, сосредоточенный на первых месяцах — месяцах «skoryy, queeker!».
Никакое описание внешней жизни в Приере (Prieuré) не способно дать адекватного представления о том, что происходило там внутри людей. Они могли сами видеть, что чудеса возможны и происходят прямо у них на глазах. Они могли видеть людей такими, какими те были на самом деле, за привычными масками и шаблонами внешнего поведения... Но... что-то было не так. Всё происходило слишком неистово; мы все слишком спешили «любой ценой попасть в рай уже к следующей неделе», как выражался Гурджиев... Немногие в то время были готовы признать, что процесс трансформации требует времени и что каждый этап должен быть завершён, чтобы следующий мог продвигаться должным образом... Оглядываясь назад, понимаешь, что Гурджиев всё ещё экспериментировал. Он хотел увидеть, на что способны европейцы... Как я понимаю это теперь, мы по-настоящему не осознавали глубокой перемены в отношении к самим себе, необходимой, прежде чем процесс Работы сможет свободно действовать в нас. Возможно, нас ввела в заблуждение настойчивость Гурджиева, требовавшего усилий и всё новых усилий. Эта настойчивость, вероятно, была нужна с азиатами и даже с русскими, [но]... у британцев... в 1922 году всё ещё оставалась та пуританская жилка, которая заставляет нас верить, будто полезное для нас обязательно должно быть трудным и даже неприятным 156.
Это был взгляд ученика, в котором слышалась правда. Но был и другой — самого Гурджиева, сосредоточенный не на Институте как таковом, а на его