Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Я понимаю, как трудно выразить то сущностное качество, которым были проникнуты эти мгновения отдыха. В конце концов, именно присутствие господина Гурджиева создавало эту беззаботность и подлинную способность отпустить себя. Он всегда побуждал нас признавать законы природы и напоминал нам, что, подобно дыханию, вся жизнь есть результат двух противоположных, но взаимодополняющих движений: ухода и прихода, расширения и сжатия, инволюции и эволюции. По сути, мы ценили эти минуты отдыха тем больше, что дни перед этими празднествами всегда были наполнены интенсивной работой и необычайными требованиями 132.
Нам стоит приберечь мысль о параллелях между Гурджиевым и Франсуа Рабле (1494–1553) — гениальным писателем, но и более того: он был мощной культурной силой, вдохновенным и вдохновляющим примером интеллектуальной и эмоциональной свободы и гуманных ценностей в эпоху нараставшей смуты. Он тоже знал примеры Пифагора и Диогена. Параллели в авторской миссии, литературном стиле и жизненной позиции весьма сильны, хотя мне не удалось доказать даже того, что сколь-нибудь приемлемый русский, греческий или армянский
перевод произведений Рабле был доступен в те ранние годы, когда Гурджиев читал запоем. Пока же нам достаточно сохранить образ Гурджиева за столом, его раблезианский дух наслаждения и товарищества.
ЮЛИЯ ОСИПОВНА
Мы слишком мало знаем о жене Гурджиева, Юлии Осиповне Островской (см. илл. 9), но в этом отношении мы не одиноки. Ольга де Хартман описывала её как «незаметную и всё же неизменно присутствующую», и, несмотря на долгие годы совместной жизни, они с мужем мало что знали о жизни Юлии Осиповны вплоть до её поздних бесед с Томасом. Из тех бесед до нас ничего не дошло. Она лишь на миг мелькает в записях Приере (Prieuré) и вновь уходит в тень. Кэтрин Мэнсфилд видела в ней «точь-в-точь королеву» в дождевике, когда та присматривала за хозяйством на кухне Приере. Ольга де Хартман была поражена её красотой и величием во время репетиции «Посвящения жрицы». А сам Гурджиев, познакомившийся с ней, по всей видимости, в Санкт-Петербурге, вспоминал, что на конкурсе красоты, подробности которого не приводились, она затмила снискавшую всеобщее восхищение оперную звезду Лину Кавальери и завоевала первый приз. Поиск в интернете легко подтверждает, что Кавальери была поразительной красавицей, выступавшей в оперных театрах по всей Европе, в том числе до революции в Санкт-Петербурге.
В ряде фрагментов своих сочинений Гурджиев пишет о любви к жене, трогательнее всего — в рассказе о том, как он сидел между нею и своей престарелой матерью на скамье в Приере. Хотя у этих двух женщин не было общего родного языка, они выработали собственный язык и много рассказывали друг другу о своей жизни. Ему доставляло радость и утешение слышать, как они разговаривают друг с другом за его спиной, когда он склонялся над своим рабочим столом 133. У четы Гурджиевых не было детей, и в рассматриваемый нами период было уже слишком поздно.
Лучший словесный портрет, которым мы располагаем, взят из поздно обнаруженной автобиографии Ольгиванны Ллойд Райт. Ольгиванна пишет там, что навещала Кэтрин Мэнсфилд в коровнике, когда «жена Георгия Ивановича пришла доить коров. На ней было чёрное платье старого немецкого фасона, узкое в талии и на груди, с юбкой, ниспадавшей богатыми складками. Её прекрасная голова была повязана чёрным платком. Кроткая улыбка, грустная и прелестная, всегда была на её губах. Серо-голубые глаза смотрели вдаль с едва заметной тенью страха. Поистине превосходное лицо 134». В более позднем отрывке Ольгиванна запечатлела другие черты натуры Юлии Осиповны: «Она любила жизнь и говорила о ней пылко, красочно, увлекательно. В этой сфере я находила с ней общее: мы обменивались шутками и смехом, подшучивали над другими... Она была гораздо сильнее привязана к жизни, чем я, и её работа лежала в направлении освобождения от своих страстей. Но в ней было столько тепла, великодушия и принятия человеческих слабостей. Она снимала напряжённость между собой и другими со смехом 135». Особенно в этих словах узнаётся жена под стать Гурджиеву. Я не знаю, почему она сохранила девичью фамилию Островская, но в кратком машинописном документе времён Приере, недавно обнаруженном в архиве, она поставила свои инициалы: J. G.
Илл. 9: Юлия Осиповна, Приере, ок. 1924. Источник: Институт Г. И.
Гурджиева, Париж
В какой-то момент зимой 1925 года у неё обнаружили рак. Она находилась на лечении в больнице, но «операция и лечение были бесполезны», как записала Ольга де Хартман, и она вернулась в Приере, где её муж пустил в ход все доступные ему средства, чтобы продлить ей жизнь и принести утешение 136. Мадам де Хартман вспоминает, что он проводил много времени в её комнате. Каждый вносил свою лепту: Томас де Хартман распорядился принести к ней в комнату пианино, и однажды Юлия Осиповна обратилась к нему с очаровательной просьбой, когда её муж проводил день в Париже. «Раз Георгия Ивановича здесь нет, не сыграете ли вы для меня Шопена?» — спросила она 137. Она была