Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Гурджиев тяжело страдал, видя неуклонное угасание своей жены, «эту теперь сгорбленную женщину с землистым лицом», идущую к нему с помощью трости 138. Позже он писал, что всякий раз, когда видел, с каким трудом она ходит, «во мне поднималось чувство бунта, и сердце колотилось, словно у упрямящейся лошади 139». Вскоре она уже не покидала своей комнаты. Беседуя со своим юным учеником Фрицем Петерсом, Гурджиев ясно дал понять, что поддерживает жену за счет собственной жизненной силы.
Он сказал, что его работа с ней крайне утомительна и очень трудна, «потому что я пытаюсь сделать с ней то, что почти невозможно. Будь она одна, она бы уже давно умерла. Я держу ее в живых, заставляю оставаться живой своей силой; очень трудная вещь. Но и очень важная — это самый важный момент в жизни для нее. Она прожила много жизней, она очень старая душа; сейчас у нее есть возможность взойти в другой мир. Но пришла болезнь и сделала все труднее, сделала невозможным для нее совершить это в одиночку. Если смогу продержать ее в живых еще несколько месяцев, ей не придется возвращаться и снова проживать эту жизнь. Ты теперь часть семьи Приере (Prieuré) — моей семьи, — ты можешь помочь своим сильным желанием для нее: не долгой жизни, но правильной смерти в должное время».
В этот момент разговора Гурджиев превратил глубоко личную тему в наставление для Фрица, которое через Фрица обращено к читателям десятилетия спустя. «„Желание может помочь, — продолжал Гурджиев, — это как молитва, когда для другого. Когда для себя — молитва и желание не годятся; для себя годится только Работа. Но когда желаешь от сердца для другого, это может помочь“. Когда он закончил, он долго смотрел на меня, погладил меня по голове с присущей ему животной нежностью и отправил спать» 140.
Она жила за счет него, сказал он Фрицу; «это отнимало почти всю его дневную энергию 141». Что это значит? Я задержался на этом глубоко печальном эпизоде из жизни четы Гурджиевых и Приере, чтобы задать этот вопрос. Неопубликованные мемуары Ольги де Хартман проливают на это свет.
Она лежала в большой комнате в конце коридора «Ритц» в Приере, и двое молодых людей ухаживали за ней. Однажды пришел г-н Г. и сел в кресло у ее окна. Она больше не могла глотать, даже жидкости. Я только вошла в комнату, как он сказал мне: «Дай мне полстакана воды». Он держал его в руках около десяти минут, а затем велел мне дать ей выпить. Я не могла не сказать г-ну Г.: «Но вы же знаете, что она не может глотать». Он повторил: «Дай ей выпить». Что я могла поделать? Она была его женой. Поэтому я приподняла ее голову и попыталась напоить ее. И представьте себе, она выпила все, и после этого, наверное, почти месяц могла глотать жидкости. Однажды, когда доктор пришел навестить ее и остался с нами на обед, он сел рядом со мной и сказал мне: «Она должна была умереть еще месяц назад. Я не могу понять, как она продолжает жить» 142.
За несколько лет до того, когда Томас де Хартман лежал при смерти от брюшного тифа на Кавказе, вмешался Гурджиев. «Однажды ко мне вернулось сознание, — вспоминал де Хартман, — и я увидел Гурджиева, склонившегося надо мной; пот градом катился по его лицу. Казалось, вся его сила была направлена на меня. Он дал мне кусок хлеба и ушел. Я сел и принялся есть, и понял, что он спас мою жизнь 143». В последующие годы произошел не один подобный случай: Гурджиев в роли мага — в данном случае намагничивающий воду, если воспользоваться стандартным оккультным термином. Что касается подобных вещей, я вовсе не склонен сомневаться в воспоминаниях учеников, которым многократно доверял в других вопросах. Внутренняя работа того рода, какой учил Гурджиев, накапливает и концентрирует энергию и позволяет отдельным одаренным людям исцелять других, вливая жизненную энергию, когда та отсутствует или находится на исходе, — или используя воду как средство передачи. Так оно и было. Более того, это не ограничивалось одним лишь Гурджиевым. Несколько его ближайших учеников в последующие годы развили в себе схожую способность. Я никогда не слышал, чтобы такой результат описывался как необходимость или даже сколько-нибудь широко обсуждался; должно быть, это один из тех результатов, которые Гурджиев считал «математическими», возникающих у определенных людей как следствие многого другого.
Он прекрасно сознавал, что бо́льшая энергия влечёт за собой бо́льшую ответственность. Танцевально-театральная пьеса, наиболее тесно связанная
с Гурджиевым, «Борьба магов», сталкивает друг с другом две школы в ближневосточном антураже: школы Чёрного мага и Белого мага. Так и не поставленная полностью, эта пьеса сохранилась лишь отчасти — прекрасные музыкальные фрагменты, ряд танцев, записанный сценарий. Белый маг одерживает верх, хотя сценарий завершается не триумфом, а молитвой Белого мага: «Господи Творец и все вы, Его помощники, помогите нам быть способными помнить себя во всякое время, дабы мы могли избегать непроизвольных действий, ибо только через них может проявляться зло» 144 — слог не назовёшь изящным, но эта мысль обладает непреходящей силой.
Гурджиев предпочёл не присутствовать в самые последние дни перед смертью жены. Он отдал всё, что только мог. Он попросил известить его в Париже, когда появятся определённые физические признаки, — так всё и произошло.
Смерть госпожи Островской в июне 1926 года — переломный момент. Жизнь в Приере вернулась затем к норме тех лет — Гурджиев писал, совершались полные происшествий автомобильные поездки, ученики по-прежнему приезжали на месяц или более, особенно из Америки, а сам Гурджиев совершил несколько поездок в Америку. Но центробежные силы,