Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

некоторое время спустя был обнаружен жандармом, который срочно доставил его в местную больницу и, найдя в кармане Гурджиева документы, сообщил в Приере (Prieuré). Он получил тяжёлое сотрясение мозга и другие травмы, но переломов не было. Под наблюдением врачей из больницы, живших в Приере докторов, а спустя несколько дней — и доверенных русских врачей из Парижа, его перевезли обратно в Приере в состоянии комы, которая с перерывами продолжалась несколько недель. С тех самых пор существуют противоречивые объяснения этой аварии, о которой сам Гурджиев ничего не помнил. Чехович был совершенно уверен, что из проезжавшей мимо машины выскочила собака, и Гурджиев резко свернул, пытаясь избежать столкновения 118; де Хартман был твёрдо убеждён в более сложном сценарии, начавшемся с автомобиля, выскочившего со второстепенной дороги на главную. И по меньшей мере несколько человек считали эту аварию обманом, инсценировкой, призванной избавить Гурджиева от непомерного бремени, каким оказался Институт. Я не доверяю этой третьей версии. Вокруг него было просто слишком много горя; травмы были реальными, потеря памяти — реальной, затуманенное зрение — реальным, и крайне неуверенное возвращение к деятельности — тоже реальным. И кроме того, в последующие годы Гурджиев говорил об аварии как о событии, оказавшем преображающее воздействие, которого никак нельзя было предвидеть. Она закрыла одну главу и открыла другие. Вскоре мы познакомимся с его мыслями на этот счёт.

Ольга де Хартман писала об этом времени:

Теперь я действительно ощутила на себе смысл и значение жизни с господином Гурджиевым и поняла значимость его личности для всех нас. Мне казалось, будто без него жизненные силы остановятся... Я чувствовала, что дело всей его жизни пойдёт прахом. Такой страх охватил меня при этой мысли, что в то же самое время возникло другое чувство, и я сказала себе: «Если Бог есть, этого не может произойти. Если Бог есть, господин Гурджиев жив, значит, он не умрёт. Возможно, пройдут недели или месяцы беспомощности, но он будет жить, потому что должен жить». Я всё время повторяла про себя: «Если Бог существует… 119».

Жизнь в Приере омрачилась и замедлилась. Каждую ночь двое или трое русских обитателей стояли на коленях перед дверью Гурджиева 120.

Он медленно выздоравливал. От тех долгих недель сохранились яркие картины: среди прочего, юный Фриц, который носил стул за Гурджиевым, когда тот обходил поместье, и костры, перед которыми Гурджиев подолгу сидел, словно огонь возвращал ему силы. Жанна де Зальцман в то время придерживалась мнения, что он намеренно затягивал своё выздоровление, чтобы проверить самостоятельность обитателей: смогут ли они справляться сами, не обращаясь к нему за советом по большим и малым вопросам? Томас де Хартман был согласен с ней 121. Как бы то ни было, 26 августа, примерно через семь недель после аварии, Гурджиев продиктовал заявление мадам де Хартман и велел ей прочесть его вслух обитателям, собравшимся в салоне. Поначалу оно звучало как извинение: «Когда вначале я ходил и говорил с вами, я всё забывал. Вот почему, если за это время я сделал что-то неприятное, если обидел кого-то из вас, прошу меня простить. Лишь несколько дней назад я начал жить как прежде... Лишь три или четыре дня назад я начал вспоминать». Затем он перешёл к другой теме. Он закроет Институт. «Здесь очень мало людей, которые понимают. Я отдал всю жизнь своей Работе, но результат со стороны других людей в целом оказался не столь хорош... Я не желаю продолжать так, как делал до сих пор... Простите меня. Теперь я хочу жить для себя». Временно он будет считать обитателей гостями. «Через две недели я начну новую работу. Имена тех, кто может остаться, будут вывешены. Остальным придётся уехать... И снова я повторяю, что Институт закрыт. Я умер 122». Этот момент и его слова были суровыми, хотя никто не мог не заметить обещания новой работы и надежды обрести в ней своё место.

Томас де Хартман, разумеется, был среди его слушателей. Несмотря ни на что, сердце его, должно быть, было переполнено: Гурджиев выжил, он снова стал почти самим собой. Спустя несколько дней де Хартман поставил дату «30 августа» на новом, глубоко прочувствованном сочинении для фортепиано — «Молитва благодарности»123. Не знаю, приложил ли к нему руку сам Гурджиев. Это анданте до минор — звучащие мемуары того времени, необычайно трогательные при всей простоте средств. Это также раннее свидетельство плодотворного музыкального сотрудничества Гурджиева и де Хартмана, которое развернётся в последующие несколько лет. Больше не сосредоточиваясь на музыкальных потребностях Движений, обучать которым после аварии Гурджиев перестал, композиторский дуэт почти ежедневно представлял в салоне то, что Орейдж с русским колоритом любил называть «noo moosic» 124. Четырёхтомное издание их музыки для фортепиано соло без преувеличения монументально. Наказ будущим критикам Гурджиева: прежде чем определяться со своей позицией, послушайте сначала музыку — сейчас есть превосходные записи.

Были годы, когда я не без высокопарности говорил себе и немногим друзьям, что идеи Гурджиева меня больше не интересуют, всё это мне приелось, — но мне интересны чувства Гурджиева, а потому музыка и Движения. Это был просто способ продолжать; человеку действительно нужны стратегии. Но суть оставалась верной: музыка середины и конца 1920-х годов — это текст сам по себе, текст иного рода, бесконечно питающий.

Вопреки заявлению Гурджиева, Институт не закрылся. Несомненно, он освободился от тех обитателей, которым к тому времени в любом случае следовало бы понимать: не стоит вечно рассчитывать на Гурджиева в крове, пропитании и обустройстве жизни. Он больше не желал их содержать. Выздоравливая, Гурджиев, полагаю, взвесил буквально всё. Институт был мощным проводником его учения. Формировалось ядро квалифицированных преподавателей; со временем они могли передать — и передали бы — гурджиевский материал будущим поколениям. Кроме того, Институт по крупицам создавал полноценную, пусть и неопубликованную литературу — записанную беседа за беседой, — которая со временем могла выйти далеко за его стены. Но у Приере (Prieuré) были и свои ограничения, и не в последнюю очередь то, что его существование целиком зависело от него самого — человека уже немолодого и не более любого из нас защищённого от превратностей судьбы.

НОВАЯ ДИСЦИПЛИНА: