Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
В описании обучения жриц он особо останавливается на древности танцев — «не менее четырёх тысяч пятисот лет» 98. Я не знаю, следует ли понимать это археологическое утверждение буквально, но смысл его ясен: Гурджиев питал безграничное уважение к традициям священного танца, с которыми соприкасался, и желал, чтобы его ученики уважали, изучали и усваивали их так же, как он сам. Он продолжил эти традиции, дал им место и назначение в сегодняшней жизни и дополнил их оригинальной хореографией, созданной в издавна утвердившемся духе. Среди ролей, которые он играл в годы жизни на Западе, — основателя и директора института, писателя и многих других, — была одна ипостась, которую он принимал и проживал без тени иронии. Этого было достаточно, и в этом было сказано всё, что требовалось сказать: «просто учитель танцев». В другом месте своих сочинений он несколько развил эту мысль: «довольно хороший учитель храмовых танцев». Он не стремился быть писателем; как мы вскоре увидим, он чувствовал, что авторство было навязано ему обстоятельствами. Но он всем сердцем желал быть довольно хорошим учителем храмовых танцев.
В течение 1923 года, пока Гурджиев и танцоры Приере (Prieuré) готовились к театральным представлениям, по некоторым выходным — как мы уже знаем — радушно принимали приглашённых гостей и журналистов, чтобы те могли увидеть Движения и познакомиться с Институтом. Французские газеты не проявляли особого интереса. В одной редкой заметке в поисках знакомой точки отсчёта Институт описывался как новая, ориентализированная версия утопических социалистических общин XIX века, которые отстаивали граф де Сен-Симон и Шарль Фурье. Концепция фаланстеров Фурье — коллективных жилищ более чем на тысячу членов фаланги — давала удобный повод для насмешек над Приере и его основателем, равно как и квазирелигиозный пыл следующего поколения сенсимонистов. «Кто бы сказал, кто бы подумал, — писал французский журналист, — что прозаический двадцатый век увидит тревожное возрождение сенсимонистской общины или фурьеристского фаланстера?.. Итак, господин Базар и отец Анфантен вновь ступили на землю. Только отец Анфантен променял своё имя... на имя Г. С. [sic] Гурджиева»99. Базар и Анфантен были лидерами сенсимонистского движения, пользовавшимися некоторой скандальной известностью. В последующие десятилетия французские авторы и журналисты, критически настроенные по отношению к Гурджиеву, время от времени с насмешкой вспоминали о фаланстере; это казалось подходящей, пренебрежительной параллелью. В сетованиях Франсуа Мориака по поводу опрометчивого выбора Кэтрин Мэнсфилд мы с этим уже сталкивались.
Британские журналисты во множестве явились в Приере и, за редкими исключениями, возвращались домой, чтобы высмеивать и чернить то, с чем столкнулись. «„Школа природы“ для чудаков из высшего общества», — гласит заголовок от 31 марта 1923 года, прямо под которым следовало: «Странная музыка и тонкие драпировки. В самом сердце французского леса некие видные британские интеллектуалы обоего пола предаются ночным пароксизмам странных танцев и мистицизма, практикуя культ поиска „души“, основанный красивым и обольстительным греком 100». Пространная статья под этим заголовком представляет собой по большей части бесстыдный вымысел: например, Дом занятий переименован в «Дом удовольствий», а Гурджиев описан как шествующий «в струящихся белых одеяниях по „Дому удовольствий“... Танцоры носят лишь самую лёгкую и тонкую одежду, и там царит атмосфера полной откровенности и раскованности». Костюмы никогда не были тонкими или чувственными, как намекает автор; и мужчины, и женщины обычно носили довольно длинную тунику цвета слоновой кости и штаны из того же материала, подпоясанные на талии кушаком цветов спектра. Сам Гурджиев одевался просто — никаких струящихся одеяний. Другой британский заголовок гласит: «„Доктор“ Гурджиев и его магический секрет жизни. Как стать сверхчеловеком или сверхженщиной, кормя свиней, танцуя странные танцы всю ночь напролёт, и другие фантастические выходки 101». В остальной части статьи сфабриковано интервью с Гурджиевым, где ему приписываются слова, которых он никак не мог сказать. Статьи в других газетах были столь же гротескными; один заголовок гласит: «Поразительные сцены в обители странного культа. Княгиня и миллионер в роли танцующих дервишей. Странные дела учеников и учениц со всех концов света, которые учатся жить до 200 лет 102». В одной британской газете содержится намёк на то, что за этим насмешливым вниманием стояло присутствие Ораджа в Приере.
Насколько далеко мистики из Фонтенбло продвинулись по пути к тому полному развитию ума, которое служит их идеалом, может быть известно только им самим. Что же до «профанов», то есть всего остального мира за вычетом этой маленькой группы, то они могут заметить лишь то, что тем досталась такая мера внимания прессы, какой редко удостаивается кто-либо, кроме боксёров, преступников и кинозвёзд. Объясняется ли это тем фактом, что среди учеников находится один из самых блестящих ныне живущих английских журналистов, можно считать предметом для догадок 103.
Контраст между размышлениями Гурджиева о священном танце и реакцией значительной части тогдашней прессы со всей остротой обнажает культурный разрыв, перед которым оказались Гурджиев, учение и танцы. Он и его ближайшее окружение внимательно следили за кампанией по созданию известности — ведь это была именно она. Кто-то в Приере (Prieuré) вел подробный альбом газетных вырезок с редкими пометками на полях на русском и других языках 104. При виде этой злопыхательской прессы один мой друг спросил, не могли бы Ораж или другие, прекрасно знавшие все крайности бульварной прессы, лучше защитить Гурджиева и Институт. Пожалуй, да, но это, должно быть, был один из просчитанных рисков Гурджиева: пользы от этого могло выйти больше, чем вреда. Правда, особенно в Америке, несмотря на известную долю вздорной журналистики, появлялись взвешенные, благожелательные статьи; то же происходило и в Англии, особенно когда в борьбу вступил круг Оража. Мы снова можем положиться на Чеховича, оставившего яркие свидетельства очевидца.
«Любопытство, вызванное