Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

В целом он счёл разумным «поместить в карантин» исполнителей в Приере (Prieuré) — они были «призраками с шёлковыми поясами» под чарами «таинственного перса», под которым он подразумевал Гурджиева.

Вслед за Оражем и доктором Штернвалем Гурджиев и труппа прибыли в Нью-Йорк в начале января и готовили своё выступление — свою демонстрацию, — в то время как Гурджиев при немалой помощи Оража и переводчиков выступал с беседами, знакомя слушателей с учением. Для целей этой книги нам нет необходимости следовать за ними в Америку: об этом уже написано много, обстоятельно и подробно (см. библиографию). И всё же — несколько наблюдений. Это была эпоха джаза в Америке, с чем нельзя не считаться. В заголовке за март 1924 года обнаруживается несомненная перекличка между мистером Гершвином и мистером Гурджиевым: «„Овладейте ритмом, много и часто кружась“, — говорит мистер Гурджиев». Был и лукавый юмор — вот заголовок из кливлендской газеты: «Гурджиев разбудит сонных янки». Была и невообразимая глупость. Целый ряд синдицированных газет опубликовал фотографию Гурджиева, прибывающего на пароходе: он приветственно поднимает каракулевую шапку, обнажая, разумеется, бритую голову, с такой подписью: «Лысый по собственной воле — Г. И. Гурджиев, основатель культа, чьи приверженцы бреют головы ежедневно 113». От стыда возникает искушение тут же закончить эту книгу.

Серьёзная пресса Нью-Йорка, Чикаго и Бостона встретила труппу более благосклонно, чем в Париже. Горэм Мансон был зорким очевидцем: «Бесспорным триумфом турне стала программа древних танцев и Движений. Люди, которым не было дела до идей Гурджиева, делали для танцев исключение из своего порицания; танцы, по их словам, были странными и удивительными. Ничего подобного прежде не было в Америке 114».

Луиза Уэлч годы спустя вспоминала неловкость и в то же время интерес американской публики.

Для большинства зрителей, несмотря на ясные объяснения Орейджа, мысль о том, что танец может быть способом самоизучения, была чуждой. В те времена танец был самовыражением. Идею непрерывного движения как пути к самоосознанию было трудно постичь. Более того — и это особенно озадачивало, — эти танцы явно не предназначались главным образом для того, чтобы вызывать эстетический отклик. Вместо этого наблюдавшим приоткрывалось мгновение, когда танцующие соприкасались с непривычными уровнями чувства и мысли. Вся цель танца заключалась в переживании непосредственного осознавания. Едва ли можно винить публику, состоявшую из новичков, за то, что она этого не уловила. Ибо священный танец Гурджиева — это очень тонкий и в то же время прямой способ войти в контакт с источниками внимания и обострить возможность точного внутреннего видения. Впервые увидев эту форму священного танца, выдающийся католический ученый Жак Маритен назвал ее «медитацией в движении». Некоторым было трудно принять, что танцоры, поглощенные изучением внимания, не делали никаких попыток казаться привлекательными. Орейдж пытался разъяснить, что сценическая привлекательность не входила в дисциплину этих Движений; не было никаких попыток завлечь публику. Но если зрители наблюдали внимательно, они могли распознать изменения состояния, вызванные Движениями и внимательностью танцоров к ним. Эта форма гурджиевского учения могла как порождать, так и демонстрировать переход от идей к внутреннему содержанию 115.

Невозможно удержаться от еще одного нью-йоркского воспоминания — рассказа о столкновении, в чем-то комичном, но благотворном, между высокими стандартами Ольги де Хартман и глубинной добротой Гурджиева. После одного из выступлений она вспоминает:

«В Карнеги-холле проходила встреча, на которой собралось много народу. Г-н де Хартман и Ферапонтов переводили то, что г-н Г. говорил по-русски, а г-н Орейдж передавал это публике. После встречи я спросила г-на Г.: „Я смотрела в зал и видела, что половине людей даже не интересно и они выглядят совершенно спящими. Зачем вы допускаете всех этих людей? Не лучше ли было бы собрать меньше людей, но тех, кто заинтересован?“ Г-н Г. ответил мне... даже немного сердито: „Как ты можешь судить? Может быть, в тех, кто сегодня кажется спящим, через 20 лет что-то пробудится, а те, кто сейчас кажется столь увлеченным, забудут обо всем через 10 дней. Мы должны дать услышать каждому, результат нам не принадлежит“». 116

Гурджиев чувствовал себя в Америке как дома, был тепло принят и в последующие десятилетия периодически приезжал сюда. Он находил американцев наивными, нашу культуру — молодой, но куда менее испорченной, гораздо менее скованной кастовостью, классовыми рамками и претенциозностью, чем европейская. Мы жаждали услышать новое. Находясь в Нью-Йорке, Гурджиев провел несколько своих наиболее глубоких бесед — например, «Две реки», где совершенно незабываемо говорилось о человеческой судьбе. «Будет полезно, если мы сравним человеческую жизнь в целом с большой рекой, которая берет начало из различных источников и впадает в два отдельных потока 117». Оставшись в Нью-Йорке, Орейдж со свойственными ему умом и непринужденностью привлек группы людей, некоторые из которых в последующие годы стали прекрасными преподавателями гурджиевского материала, и среди них — Луиз Уэлч.

НА ПРЕДЕЛЕ

Когда в апреле Гурджиев вернулся в Приере (Prieuré), жизнь пошла по-прежнему. Скрытой от поверхностного взгляда оставалась его постоянная забота о том, чтобы собирать и зарабатывать деньги для Приере — на содержание и ремонт, на выплату ипотеки и другие регулярные платежи, на планы на будущее и на многочисленных подопечных, зависевших от него: не только членов семьи, но и русских эмигрантов среди жителей. У него были деловые связи в Париже, где он держал небольшую квартиру. Он часто приезжал и уезжал; на жизнерадостной фотографии запечатлено, судя по всему, возвращение в Приере после рабочего дня в Париже (см. рис. 8), где он стал считать «Кафе де ла Пэ» своим «офисом». Но образ жизни, который он сам себе установил, должно быть, был чрезвычайно утомительным. «Спи мало без сожаления» — афоризм Дома занятий. Где предел?

Рис. 8: Возвращение в Приере из Парижа. Источник: The Gurdjieff

Основание в Нью-Йорке

8 июля 1924 года он достиг предела. Возвращаясь домой один за рулём, он вылетел с дороги, врезался в дерево и