Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Маргарет Андерсон в числе прочих вспоминала высокое мастерство ведущих участников танцевальной труппы в Приере (Prieuré). «Обычно Гурджиев начинал вечер за фортепиано, — писала она, — сочиняя музыку для нового танцевального движения, которую господин де Хартман одновременно записывал нотами; затем ученики принимались разучивать его по указаниям Гурджиева, всегда дававшимся в виде мысленной скорописи, звучавшей слишком быстро, чтобы её можно было понять. Но женщина из Константинополя и ещё несколько человек переводили замечания в движение почти так же быстро, как господин де Хартман делал фортепианную оркестровку» 89 Под «женщиной из Константинополя», возможно, имеется в виду Ольгиванна, хотя она и не была из Константинополя.
Какими бы быстрыми и способными ни были некоторые участники, Движения не предназначались и никогда не были предназначены для профессиональных танцоров. Много вечеров подряд, несомненно в задних рядах класса, юный Стэнли Нотт боролся с самим собой. При подготовке нового Движения «Гурджиев подозвал к себе трёх преподавателей, — вспоминал Нотт, — показал им движения несколько раз с пояснениями, дал Хартману мелодию, отошёл и сел. Они сразу же принялись отрабатывать жесты и вскоре, меньше чем через час, уже учили им нас. Но нам, молодым ученикам, приходилось проводить долгие часы, работая над ними, прежде чем мы оказывались способны исполнить их сносно» 90 Трудность заключалась не просто в том, чтобы заучить последовательность наизусть. «Мне потребовалось много времени, — признавал Нотт, — чтобы научиться ощущать и чувствовать каждое движение, жест, позу. Казалось бы, такая простая вещь — „ощущать“, но, как англичанину, воспитанному на строевой подготовке и армейской муштре, мне приходилось снова и снова напоминать себе „ощущать“ своё тело» 91.
Годы спустя, в 1930-х годах, и как раз в Чикаго, к Гурджиеву обратилась ученица, которая действительно была профессиональной танцовщицей, — но теперь она была уже немолода и боялась, что её тело вскоре не сможет выдерживать нагрузки долгих репетиций. В ответ, вспоминала она, «господин Гурджиев поднялся из-за стола» и подошёл к ней. «Очень взволнованным голосом он сказал: „Там, откуда я родом, в монастырях, очень много танцоров на всех ступенях развития, всех возрастов. Но только старшим танцорам разрешено танцевать в храмах. Только тем, кто прошёл через годы ученичества. Только пожилые женщины танцуют в ритуалах. И все они — огонь, само совершенство, их движения прекрасны, исполняются с точностью. Все эти женщины старые, им больше шестидесяти. Они танцуют как богини!“» 92
Движения Гурджиева были и остаются для каждого, кто готов участвовать. Пожалуй, единственными профессиональными исполнителями за почти вековую историю со времён Приере 1923 года была труппа, которую Гурджиев подготовил и привёз сначала в Театр Елисейских Полей, а затем в города Америки, да и они были профессионалами лишь на время этих гастролей. Некоторые из самых умелых и опытных стали преподавателями, но и эта роль — учение, а не профессия. Увидев Движения в Приере или в Париже, выдающийся балетный импресарио своего времени Сергей Дягилев, как говорят, предложил Гурджиеву представить Движения в качестве подчинённого элемента некоторых выступлений своей труппы «Русский балет» (Ballets Russes). Гурджиев отказался. Не знаю, что послужило препятствием — подчинённое положение или переход к профессиональным выступлениям. Что бы то ни было, это стало поворотным моментом к закрытости, которая, за исключением редких публичных показов, преобладает с тех самых пор 93.
Текст программки к показам Движений в Нью-Йорке зимой–весной 1924 года, как и парижская программка, затрагивает вопрос, ещё не исследованный нами. Эти идеи и этот язык подводят нас к самой границе современной западной культуры; зрителей — как и нас самих — призывают проявить восприимчивость к непривычной теме: двум целям священного танца.
«Восточные танцы не утратили глубокого значения — религиозного, мистического и научного, — которое принадлежало им в незапамятные времена. Священные танцы всегда были одним из важнейших предметов, преподававшихся в эзотерических школах Востока. Подобная гимнастика имеет двойную цель: она содержит в себе и выражает определённую форму знания и в то же время служит средством достижения гармоничного состояния бытия... Искусство того раннего времени служило целям высшего знания и религии... Древний священный танец — это не только средство эстетического переживания, но и своего рода книга, содержащая... определённое... знание. Однако это книга, прочесть которую сможет далеко не всякий желающий» 94.
Горхэм Мансон, с которым мы уже встречались на предыдущих страницах, свидетельствует о силе личного воздействия этой заключительной фразы.
«Как быстро мы осознали истинность этого последнего замечания. ...„обязательные упражнения“, посвящение жрицы, танцы дервишей, паломническое движение под названием „измерение длины телом“, народные и трудовые танцы, танец эннеаграммы — всё это и многое другое оказывало странное воздействие, которое можно описать лишь как пробуждение. Рисунок и детали были необычайно точны, и вполне можно было поверить, что они представляют собой точный язык для передачи знания.
Но прочесть его было нельзя, только почувствовать; и чувство было потрясающим» 95.
То, о чём он пишет, справедливо и по сей день для многих преданных участников занятий Движениями. Некоторые Движения — всего их, возможно, около двухсот — созданы на открытом, мгновенно схватываемом языке: например, молитвы в движении или спокойного круговращения, словно движутся миры. Но, насколько мне известно, не существует пояснительной традиции, истолковывающей словами то, что человек танцует. Нужно «видеть это чувством», как Глостер в «Короле Лире», и этого вполне достаточно. Гурджиев придавал немалое значение тому, что он называл «инстинктивным ощущением реальности», ослабленным у многих из нас, но не безвозвратно 96. Участники Движений скорее воспримут их смысл инстинктивно, нежели станут выражать всё это в словах, — на что в любом случае едва ли есть время, да и нет настоятельной необходимости. И всё же верно, что Гурджиев не раз утверждал: танцы, сохранившиеся с древнейших времён, «в точности соответствуют нашим книгам».