Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Для десяти представлений разнообразной программы Движений с 13 декабря по Рождество обитатели перевезли практически всё содержимое Дома занятий в легендарный Театр Елисейских Полей (Théâtre des Champs-Élysées), где Стравинский представил «Le Sacre du printemps» 106. Ковры, многоцветный благоухающий фонтан, козьи шкуры и матрасы для сидения — бог весть что ещё. Томас де Хартман оркестровал всю музыку, изначально представлявшую собой фортепианные партитуры, для состава из тридцати пяти музыкантов 107. В программе должное внимание уделялось происхождению танцев и ритуальных движений из религиозных общин и регионов, которые наверняка были неизвестны почти никому из зрителей. Самый первый номер в программе: «Несколько гимнастических упражнений, выбранных из 35 упражнений школы под названием „Провидцы“! Эта школа существует с незапамятных времён в больших искусственных пещерах в Кафиристане, на высотах Киджеры 108». Во второй части программы встречается в чём-то похожее название: «Молитвенные упражнения, исполняемые монахами, которые называют себя „Терпящими свободу“, а в народе именуются „Отрекшимися“». Столь контрастные точки зрения поразительны и, конечно же, приведены намеренно; программа носит не просто информационный характер — она отражает некоторые из ценностей, лежащих в основе танцев. Узнаём мы, например, и о том, что восточное христианство не полностью отказалось от священного танца: «Ритуальные движения, исполняемые христианскими монахами в окрестностях Сесси-Мадане, Закавказье». И о том, что в святилище Худанкр в Читрале всё ещё действовал трансовый оракул в то время, когда Гурджиев проходил через этот суровый горный край, ныне входящий в состав Пакистана. Этот танец был назван «фрагментом церемонии», вызывающей «магнетический сон жрицы». Были там и деревенские трудовые танцы — например, «сапожник» под восхитительную музыку — и то, что в программе названо «народными восточными хороводами». Как уже отмечалось, демонстрация также включала «ритуальные движения дервишей Мевлеви, известных как кружащиеся дервиши». Должно быть, это был один из самых ранних, если не первый показ этой формы священного танца, ныне широко известной, периодически исполняемой на Западе турецкими общинами Мевлеви и вызывающей всеобщее восхищение.
Вся музыка из этой программы сохранилась, как и многие — хотя и не все — танцы и ритуалы. В повседневной практике гурджиевских домов Движения обозначаются гораздо более простыми названиями, зачастую просто датой, например «15 июня», что, вероятно, указывает на день, когда Гурджиев впервые показал этот танец на занятии. Добавлю, что картографические интернет-сервисы эффективны лишь до определённого предела, если попытаться проверить географические названия из программы. «Сесси-Мадане» неизвестно интернету — но здесь возможна разница в написании. С другой стороны, указанный в качестве источника Мазари-Шериф — это современный Мазари-Шариф в провинции Балх в Афганистане.
В программе, представленной в американских городах, хотя, по-видимому, и не в Париже, присутствовал ещё один элемент: «Разнообразные упражнения для развития памяти, слуха, зрения, внимания и концентрации 109». Суховатое описание, однако само действо наверняка было поразительным и — подумать только — забавным. Гурджиеву было интересно обучать обитателей Приере (Prieuré) приёмам тайной передачи на сцену — словно по волшебству или с помощью оккультных средств — того, что зритель из зала шептал ходившему по рядам участнику труппы, например названия животного или оперы. В варианте этого упражнения для Дома занятий Александр де Зальцман на сцене практически мгновенно рисовал названное животное, или же де Хартман исполнял подходящую арию за фортепиано 110. Но как же они узнавали? Вот два примера; существовали и другие «трюки», «полутрюки» и «подлинные сверхъестественные явления». Для обитателей Приере изучение этих техник было лишь одним упражнением среди многих других, и показывать их на выступлениях наверняка было захватывающе. Для зрителей программа завершалась на лёгкой ноте. А мы на этих страницах сталкиваемся с пусть отчасти тривиальным, но всё же красноречивым свидетельством важной грани сложной натуры Гурджиева — мага, волшебника. Вскоре мы обратимся к этой теме — она тоже была частью опыта Приере.
Отзывов во французских газетах было немного, и они поровну разделились между похвалой и порицанием. Рецензент Le Petit Journal отметил «лёгкость, точность, быстроту, слаженность... необычайное владение собой... Сколь бы неполными они ни были в свете грандиозных замыслов г-на Гурджиева, эти демонстрации являют нашему взору новые видения 111». Другой рецензент, писавший для Le Temps, насмехался так язвительно, как только мог:
«Больше всего в этих движениях поражает... сильное действие ритма, гипнотический эффект, ибо ученики кружатся и притопывают, словно заколдованные. Они напоминают первобытных славян в „Sacre“, Нижинского и механических танцоров в „Les Noces“. Они выступают мрачно, как группа каторжников, без тени улыбки. От них исходит ужасающая печаль; зрелище Воли, сведённой внушением на нет, вызывает инстинктивное отторжение. В конце каждого номера исполнители будто внутренне сникают, становясь безобразными и тусклыми».*