Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
По крайней мере в краткосрочной перспективе человеческая цена этого решения была немалой. Близкий друг Гурджиева, Александр де Зальцман, отдалился и теперь жил по большей части в Париже, где нашёл работу в оформлении интерьеров и театре. В его парижских годах было нечто промыслительное: он встретил молодого, чрезвычайно одарённого писателя Рене Домаля и стал его первым наставником в учении Гурджиева. Со своей стороны, Жанна де Зальцман осталась в Приере с двумя детьми. Гурджиев мирно пытался убедить Томаса и Ольгу де Хартман жить самостоятельно, но их преданность была непоколебима до тех пор, пока во время беседы наедине в кафе Гурджиев не потряс Томаса столь резким обвинением — по всей видимости, безосновательным обвинением в сексуальных извращениях, — что композитор вскочил и выбежал вон. Ольге пришлось разыскивать его на соседних многолюдных улицах. Супруги удалились в дом, который они недавно обустроили в Нёйи вместе с родителями Ольги. Томас убеждал Ольгу продолжать ездить в Приере — она была там нужна, — но для него всё было кончено, а вскоре Гурджиев обошёлся с Ольгой так, что это побудило и её полностью отстраниться. Томас сказал о Гурджиеве: «Он всегда будет моим учителем, и я буду следовать его учению, но я больше никогда не желаю его видеть». Воспоминания Ольги, написанные на склоне лет, звучат пронзительно: «Если бы не эта трагедия, которую спровоцировал господин Г., я была бы очень счастлива жить в нашем новом доме... Я не знала, что произошло в кафе, но никогда не спрашивала мужа, чтобы снова не волновать его. Он был на грани нервного срыва, но, к счастью, музыка и, возможно, я сама с моей радостью от обустройства нового дома помогли в конце концов его успокоить. Всё это произошло в июне 1929 года 147».
А затем был Орейдж, с которым Гурджиев порвал в 1931 году; мадам Успенская, уехавшая к мужу в Англию в 1931 году, сохранив при этом глубочайшее уважение к Гурджиеву; Джейн Хип, которую Гурджиев побудил поселиться в Париже и основать группу; и, без сомнения, многие другие. Я не берусь утверждать, что понимаю стоящую за этим закономерность. Документы свидетельствуют о том, о чём свидетельствуют, но события выходят за очерченные ими границы. Что касается Томаса де Хартмана, то его отстранение кажется мне жестоким, хотя устный источник сохранил свидетельство, что вскоре после этого события Гурджиев вместе с Жанной де Зальцман отправился в Нёйи и незаметно ждал в машине, пока Томас не вернётся домой — возможно, после какой-то отлучки по делам: «С ним всё в порядке», — сказал Гурджиев своей спутнице 148.
Розмари Лиллард, молодую американскую студентку школы Далькроза, уроженку Техаса, искусную пианистку и одну из первых участниц в Приере (Prieuré) — впоследствии вышедшую замуж за Стэнли Нотта, с которым мы уже встречались, — Гурджиев попросил покинуть Институт. Я не знаю, когда это произошло и каковы были мотивы; эта история
дошла до меня через устные источники, для которых приблизительности вполне достаточно. Каким-то образом они с Гурджиевым оказались сидящими рядом на вокзале в Авоне, где беседовали примерно следующим образом. «Вы настаиваете, чтобы я уехала?» — спросила она. И он: «Да». Она: «Что ж, сэр, все мы были морскими свинками, помогавшими вам понять, как работать с американцами и англичанами, а учёные убивают своих морских свинок, когда эксперимент завершён. Так что вам следует убить меня. Или позволить мне вернуться в Приере». Немного техасского характера... и она вернулась. В последующие годы многие последователи учения Гурджиева знали и высоко ценили её.
Александр де Зальцман и А. Р. Орейдж умерли в 1934 году. Несколько других человек из числа невольных изгнанников возобновили отношения с Гурджиевым в последующие годы, а Томас и Ольга де Хартман, со своей стороны, стали влиятельными фигурами в учении после смерти Гурджиева в 1949 году. Смерть Томаса в 1956 году в Америке, где они обосновались в то десятилетие, ознаменовала не конец внимания к музыке Гурджиева — де Хартмана, а скорее нечто подобное новому началу. Томас играл и неофициально записывал эту музыку, порой с композиторской свободой — как только проникли туда все эти не зафиксированные в нотах звуки? А музыканты, знавшие его и работавшие с ним, поддерживали это яркое пламя.
Беспощадная воля, с которой Гурджиев отдалял от себя многих близких ему людей, очевидна из сказанного им Мартину Бенсону. По пути в Виши он попал в очередную автомобильную аварию. Он, Шьернваль и другие пассажиры в машине, сильно пострадавшие, получили медицинскую помощь на месте и вернулись в Приере — Гурджиев с металлическими скобами, фиксировавшими его живот. Он настоял, чтобы Бенсон снял скобы (обошлось без вреда), а на следующее утро Бенсон заметил, как он, ковыляя с тростью, направляется к воротам Приере. Бенсон настоял на том, чтобы вызвать такси. Гурджиев уже задумал продолжить писать в ближайшем «притоне», как выразился Бенсон. «Бенсон, — сказал Гурджиев, пока они ждали такси, — скажу вам кое-что: моя цель — закончить „Вельзевула“, и даже смерть не остановит меня» 149. Это не Пифагор, возвышенный учитель, и не Диоген, ироник; это Гурджиев. Как раз в тот день он продвигал работу над самой трогательной, полной ностальгии главой «Встреч с замечательными людьми» — об отце.
МНОГОЕ СМЫТО: КОНЕЦ ИНСТИТУТА
Мы приближаемся к моменту прощания. Завися в финансовом отношении от американских учеников и собственных деловых предприятий Гурджиева — как правило, связанных с парижскими ресторанами, но