Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Для Гурджиева в 1930-е годы хватало шипов обоих видов, а роз было мало. В материальном отношении денег у него было немного, хотя временами — более чем достаточно: тогда он имел обыкновение щедро тратиться на «Верёвку» или других близких людей, устраивая автомобильные поездки или обильные трапезы в ресторанах. Солита в определённые дни избегала его: «Сегодня я стараюсь не попадаться ему на глаза: подошёл срок арендной платы, и да поможет Бог всякому, кто приблизится, когда ему нужны деньги, ибо он ни о чём другом не говорит, и я от этого нервничаю 6». Его писательская работа продвигалась; к началу 1930-х годов он, должно быть, уже далеко продвинулся во «Встречах с замечательными людьми», второй части задуманной трилогии. Последним даром Ораджа ему в 1931 году стало издание ста переплетённых экземпляров машинописи первой части, «Рассказов Вельзевула», предназначавшихся для продажи по десять долларов за штуку — солидная сумма по тем временам 7. Хотя книга продолжала редактироваться и несколько расширяться вплоть до своей публикации в 1950 году, она уже в основном сложилась — и была массивной: в окончательно опубликованном виде она насчитывала 1238 страниц. Это первое издание «Рассказов», безусловно, было розой, а не шипом, хотя круг его распространения ограничивался немногочисленными американскими учениками и доброжелателями Гурджиева. Гурджиев совершил несколько поездок в Соединённые Штаты между зимой 1931 и весной 1935 года, но то, чего он ожидал от этих поездок — не в последнюю очередь надёжных источников финансирования и, возможно, перевода Института, — так и не осуществилось удовлетворительным образом. Группа Ораджа в Нью-Йорке по большей части оставалась неколебимо преданной; это имело значение для будущего. Кроме того, Гурджиев возобновил контакт с Ольгиванной Ллойд Райт и провёл часть лета 1934 года в Тейлизин-Ист в Висконсине, где начались его захватывающе яркие отношения с Фрэнком Ллойдом Райтом.® 8
Один из самых одарённых и высокомерных людей Америки, Райт понимал, что встретил человека, который во всех отношениях был ему как минимум почти ровней. Его статьи в местной газете с июля по сентябрь 1934 года, вошедшие в бесценный документальный сборник Пола Бикмана Тейлора, отдают щедрую дань уважения Гурджиеву и превращают его в персонажа в духе самого Райта. «На прошлой неделе Тейлизин удостоился высокой чести визита Георгия Гурджиева, известного философа и руководителя знаменитой Работы в Приере (Prieuré) Фонтенбло», — отмечал Райт в июле. Несколько недель спустя — и, без сомнения, множество переживаний спустя — он вновь сообщал.
[Гурджиев обладает] колоссальным чувством собственного индивидуального достоинства... человек, способный отвергнуть бóльшую часть так называемой культуры нашего времени, установить более простые и органичные стандарты личного достоинства и мужественно, вызывающе жить в согласии с ними. Несмотря на преизбыток личных странностей, Георгий Гурджиеф [sic], по-видимому, обладает теми качествами, из которых созданы наши подлинные пророки. И когда предубеждения против него развеются, его видение истины будет признано основополагающим для того человека, в котором нуждаются люди. Настоящие люди, которые служат сегодня реальной силой для органической культуры личности, редки. Осмелюсь сказать, что их можно сосчитать по пальцам одной руки, и большой палец останется лишним.
При отъезде Гурджиева из Тейлизина Райт, должно быть, почувствовал необходимость заверить окружавшее его содружество архитекторов и широкую публику, что, как сообщает Тейлор, «гурджиевский центр не будет создан в Тейлизине 9». И да, и нет. Фактически Ольгиванна делилась с общиной элементами гурджиевского учения, заботилась о том, чтобы преподавались Движения, и выстраивала жизнь общины отчасти по образцу жизни в Приере 10. Это не могло выйти из-под контроля — у Фрэнка были свои пределы, — но дело обстояло именно так.
Где находился центр тяжести в эти годы? Он был не в Америке, хотя несколько поездок в 1930-х годах дали начало новым выражениям учения и бесконечной череде происшествий. Центр тяжести был в Париже: в собственной маленькой комнате Гурджиева в «Гранд-отеле», а позже — в более просторных квартирах; в скромном гостиничном номере Солиты Солано и её спутницы Джанет Фланнер на Левом берегу; в комнате Кэтрин Хьюм в том же отеле; в ресторанах — в особенности в «Л’Экревис» («Раке»), где Гурджиев чувствовал себя совершенно по-домашнему; и в «Кафе де ла Пэ», где он был завсегдатаем, которого персонал прекрасно понимал и ценил. Это был узкий маршрут, время от времени дополнявшийся поездками в Виши и другие места.
Нам следует познакомиться с новым составом действующих лиц — «Верёвкой», образовавшей тесный круг вокруг Гурджиева в середине 1930-х годов в Париже, когда других учеников почти не было. Круг или подпорная стена. Они принимали его с благоговением и любовью. Он, в свою очередь, предлагал то, что знал и понимал. Они терпели его бурный нрав, учились у него и умели не судить его сурово или бесповоротно, хотя временами они отворачивались от него, а он — от них. Он был львом зимой; они это знали. Чего никто не мог знать, так это сколько продлится зима; возможно, другого времени года уже и не существовало. Почти все женщины «Верёвки» были лесбиянками; у Провидения, должно быть, есть чувство юмора, ведь никто не был столь бескомпромиссно мужчиной, как Гурджиев. Сексуальные отношения были для него необходимостью — мы поговорим об этом в своё время. Но новый круг вокруг него ничего подобного