Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
«Вам была предложена истина, и кого же вы отправили послом принять эту истину? Проститутку. Вы должны взять на себя ответственность. До сих пор вы не были мужчиной, вы были ложным другом. И к тому же вы всё время лжёте. Ваша ложь мне отвратительна.
«Вы сделали всё возможное, чтобы превратить двадцатитрёхлетнюю девушку в свою рабыню. Вы хотели использовать её, но она оказалась сильнее вас. Вы вели себя с ней инфантильно. Вы пытались лишить её уверенности, уверенности в себе, а это дурно.
«С Филиппом и Буссиком вы повели себя как ложный друг: вы уклонились от своей ответственности. Вы ничего им не принесли. Вы можете продолжать в том же духе, у вас будет много друзей, но не будет настоящих друзей, и вскоре вам станет противно, и ничего хорошего из этого не выйдет. То, что вы даёте, не имеет никакой ценности. Вы отдаёте то, чего у вас в избытке, то, чего вы больше не хотите. Вы отдаёте свои отбросы. Это не даяние».
Мадам де Зальцман говорила полтора часа, а когда закончила, сказала: «Вот. И теперь вы в большей мере друг, чем прежде».
Я провожаю мадам де Зальцман до вокзала Сен-Лазар… Как только вхожу к себе в комнату, записываю всё, что она сказала, чтобы ничего не упустить…
Помнить этот вечер, 29 января 1939 года. Воскресенье, между половиной одиннадцатого и полуночью 6.
Французской культуре свойственны особые переклички. Здесь Дитрих, весьма вероятно, даже инстинктивно, вспоминает написанный в 1654 году «Мемориал» Блеза Паскаля, посвящённый «Ночи огня», — его перевернувшему всю жизнь, экстатическому переживанию несомненности, радости и покоя «приблизительно с половины одиннадцатого вечера до половины первого ночи» 7. Точность во времени здесь сопоставима, а выбор Дитрихом слова — me remémorer вместо «помнить» — обладает строгим, почти сакральным звучанием, словно этой новой памяти надлежало проникнуть всюду внутри, стать плотью от плоти его. Это тоже была «Ночь огня». Беспощадная правда Жанны де Зальцман положила начало серьёзному участию Дитриха в работе по учению Гурджиева — сначала в качестве её ученика, а вскоре и в кругу тех, кого она представила Гурджиеву лично. Человек, близко знавший Дитриха, давным-давно сказал мне, что тот доказал одну истину: роза может вырасти и на навозной куче.
Порой я пишу «Жанна де Зальцман», а не официальное — и более привычное — «мадам де Зальцман», стремясь избавить наше крепнущее знакомство с нею от малейшего налёта чопорности. Она действительно — и на деле, и в слове — внушала трепет. Она воплощала в себе всё учение целиком; она была одновременно собранной и лучезарной. Тем, что гурджиевское учение и сегодня живо во всём мире, а не превратилось в нечто блестящее, но безвозвратно утраченное, мы в огромной степени обязаны ей. Она умела взять бушующий огонь и разложить его по очагам, не пригасив: огонь остаётся огнём. Но, при всём сказанном, до конца своих долгих дней — она ушла из жизни в возрасте 101 года — она оставалась открытой, по-человечески тёплой, наделённой живым и подвижным умом, настолько естественным и свободным, что мало кому приходило в голову любоваться им как неким спектаклем. Это был не спектакль, это был живой голос. «У мадам де Зальцман были стать и осанка королевы, — писал о ней Франсуа Грюнвальд применительно к тем годам, о которых сейчас идёт речь. — Её предельно простой образ жизни и прямая манера высказываться без малейшей рисовки или нажима лишь усиливали это ощущение подлинной царственности. Любого сразу покоряли её пластичность и лёгкость движений не меньше, чем речь, чуждая всяких увёрток. Её прекрасное лицо, тёмные и исполненные доброжелательности глаза вызывали глубокое уважение» 8.
Чеслав Чехович может добавить здесь своё слово: «В первые несколько лет я не вполне осознавал роль мадам де Зальцман. Однако ближе к концу жизни господина Гурджиева мне стало ясно, насколько важной она была для него. Он не раз торжественно заявлял: „Всякий, кто ищет связи со мной, должен идти через Жанну. Я доверил ей продолжение своей Работы, и она пользуется моим полным доверием. Она ни разу меня не подводила“». 9 Гурджиев обычно добавлял к её имени этот лишний слог.
Я понятия не имею, как выглядели прежние парижские квартиры Гурджиева, но его дом на улице Полковников Ренар, где он и мадам де Зальцман встречались со своими учениками в пору надвигавшейся войны и в послевоенное время, остался в значительной степени нетронутым. Однажды, находясь там, я ощутил, что это «ясли человечества», — именно такие неожиданные слова пришли мне на ум, — словно это было место рождения и приют чего-то иного и большего, принадлежащего роду человеческому в целом, хотя и неведомого ему. Опасливые читатели на этом месте, вероятно, подумают, что ваш автор окончательно опрокинулся в Море Ностальгии и нуждается в спасении, но дайте мне минутку объясниться, прежде чем высылать спасательную шлюпку.
Побывать в этой квартире сегодня, спустя семьдесят лет после того, как там жил Гурджиев, — всё равно что шагнуть в фотографию в тонах сепии: некоторые предметы из керамики и стекла сохраняют яркий цвет, но многое слилось в тёплое однообразие — отнюдь не неприятное, а устоявшееся, словно отмеряемое медленным ходом часов. Квартира невелика — уже давно кажется чудом, как там вместе с Гурджиевым могли собираться по пятьдесят и более человек. Прихожая, гостиная, столовая, скромная кухня с чёрным ходом, две спальни в конце коридора и буфетная, или «кабинет», где Гурджиев принимал учеников для личных бесед — часто за кофе, иногда держа под рукой фисгармонию для музыки. Что поражает всякого посетителя — и тогда, и сейчас, — так это собрание картин в рамах, густо покрывающих почти все стены от панелей до потолка на манер музеев девятнадцатого века. Почему Гурджиев держал у себя и выставлял на обозрение обширную коллекцию картин весьма посредственного качества, сюжеты которых варьировались от пейзажей и натюрмортов до священных христианских тем и редких изображений обнажённой натуры или модернистской абстракции?