Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

Рис. 12: Буфетная на улице Полковников Ренар. Источник: Фонд Гурджиева

в Нью-Йорке

«Когда я снова приехал в Париж, я позвонил господину Гурджиеву, и он назначил мне встречу в кафе позже тем же утром. Когда мы встретились и пили кофе, к нам подошла пожилая женщина и завела с господином Гурджиевым долгий разговор по-русски. Я понял из их беседы достаточно, чтобы уяснить: речь шла главным образом о проблемах со здоровьем, деньгах и трудностях с добыванием пропитания в тогдашнем Париже. Чёрный рынок, как я знал, процветал, и хотя еду можно было достать, стоила она баснословно дорого. В конце разговора женщина развернула газетный свёрток и подняла небольшую картину маслом, чтобы мы могли взглянуть на неё. Господин Гурджиев задал ей разные вопросы о картине: когда она её написала и так далее, — и в итоге купил её за несколько тысяч франков. Она горячо поблагодарила его, и я понял, что благодаря этой покупке она сможет прокормиться ещё несколько дней». 10

С одной точки зрения, эта коллекция картин — которую некоторые знатоки считали худшим художественным собранием в мире, — была чистой филантропией. Вместо того чтобы унижать неимущих пожилых людей, главным образом русских эмигрантов, прямой благотворительностью, он создал себе репутацию коллекционера, которому всегда интересно посмотреть картины их собственной работы или произведения, находившиеся в их владении. С другой точки зрения, дошедшей до меня через устную традицию, он считал свою коллекцию картин одной из частей домашней диорамы, иллюстрирующей идиотизм и величие рода человеческого; это был собирательный символ. Порой он импровизировал на эту тему в духе Рабле. Дж. Г. Беннетт писал, что однажды поздно вечером, когда осталось лишь несколько человек, «он хвастался всеми этими картинами, их удивительной древностью (plus de 4500 ans! — за плохую копию голландской картины), огромными суммами, которые за них заплатил, — тем, как все они были украдены из музеев, где остались только копии, и т. д.» 11. В этом безошибочно узнаётся Гурджиев, отдыхающий после напряжённого занятия со своими учениками.

Трудность наблюдения за деталями в квартире заключается в том, что «здесь нет зрителей», — и это верно по сей день. Там никто не бывает туристом. Она остаётся местом встреч, хотя, пытаясь разглядывать и запоминать детали, я замечал наряду с собственной сдержанной неловкостью такую же сдержанную неловкость других людей, движимых схожим интересом. Детали важны, потому что Гурджиев выстроил символический мир из картин по всей квартире и, в гостиной, из сотен мелких предметов, складывающихся в высказывание о разнообразии человечества и ярусах реальности, — сохраняя при этом определённый уют, обжитость дома пожилого человека. К гостиной мы вернёмся чуть позже.

Насколько мне известно, со времён Гурджиева было перестроено лишь одно помещение: буфетная, или «офис» (см. рис. 12), превратилась в библиотеку. О её первоначальном виде мы знаем по нескольким фотографиям и описаниям. Д-р Кеннет Уокер (1882–1966), выдающийся британский хирург и писатель, познакомившийся с учением Гурджиева через Успенского, нашёл дорогу в квартиру Гурджиева после смерти Успенского в 1947 году. Его книги «Приключение с идеями» и «Исследование учения Гурджиева» — одни из самых проницательных в этой литературе. Уокер был решительно свободен и «просто порядочен» — как Гурджиев порой определял качество, которым дорожил, — в своём отношении к Гурджиеву, к учению и к тому обществу, к которому он присоединился на улице Колонель-Ренар 12. По какой-то причине врачи, наиболее близкие к Гурджиеву в поздние годы, — в том числе кардиолог Уильям Уэлч в Нью-Йорке, терапевт Бернард Куртене-Майерс в Лондоне и ведущий уролог Пьер Абулькер в Париже, — разделяли эту черту с Кеннетом Уокером. Я восхищаюсь этим; здесь видится образец для будущего, в котором учение Гурджиева, уже не воспринимаемое интеллектуалами как маргинальное, будет понято как убедительный источник вдохновения для жизни, посвящённой служению. Уокер писал:

Под повседневным распорядком улицы Полковников Ренар струилось мощное течение цели — течение, которое время от времени пробивалось на поверхность и заявляло о себе. Особенно часто это происходило, когда двоих или троих из нас приглашали выпить кофе с господином Гурджиевым в его личной комнате. Это святилище располагалось в самом сердце его квартиры и на самом деле представляло собой кладовую, откуда исходил запах пряностей, постоянно стоявший в прихожей. Вдоль стен комнаты тянулись ярус за ярусом деревянные полки, ломившиеся от всевозможной бакалеи, какую только можно вообразить: бесчисленные консервные банки; коробки конфет; мешки с мукой и сахаром; пачки овсяных хлопьев, коринки и изюма; бутылки бренди и водки... За небольшим столиком, придвинутым к поднимающемуся до самого потолка валу полок, сидит Гурджиев, а прямо над его огромной головой покачивается большая шоколадная рыба в блестящей фольге. Мадам С. сидит рядом с ним, готовая переводить нам трудные места в его смеси французского, английского и русского, в то время как остальные сидят вокруг него на маленьких табуретах с парусиновыми сиденьями или перевёрнутых ящиках из-под бакалеи. Лиз поставила поднос с чашами для кофе на стол... Это повод либо для музыки, либо для личной беседы, и мы сидим там, потягивая кофе — сахар непременно нужно держать во рту и никогда не класть в чашу — и слушая его музыку или же его слова 13

Кодекс сдержанности, с которым мы уже сталкивались, действовал по-прежнему. Уокер продолжал:

Если нас приглашали в святилище Гурджиева не ради музыки, а для беседы, разговор всегда носил сугубо личный характер. «То, что я вам говорю, — говорил он, — предназначено только для вас и не должно обсуждаться с другими людьми. Я прошу вас делать это, а затем, когда вы в следующий раз приедете в Париж, вы сможете рассказать мне о том, что обнаружите». Затем он описывал какое-нибудь психологическое или физиологическое упражнение и давал нам весьма точные указания о том, как это упражнение следует выполнять. Давая эти указания, он говорил с точностью старого и опытного врача,