Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Бывали моменты простоты и очарования. «Сегодня за обедом я наблюдала, как мистер Г. готовил свою миску салата, — вспоминала Элизабет Беннетт, часто исполнявшая обязанности Директора. — Это зрелище никогда не теряет для меня своего очарования. Мне нравится наблюдать, с какой серьезностью он вершит всё это действо, как выискивает среди стоящих перед ним бутылок именно тот соус или приправу, которые ему нужны. Мне нравится смотреть, как он торжественно выливает туда всё содержимое бутылки чатни, всё это перемешивает, нарезает огурец своими причудливо согнутыми пальцами, добавляет сливки и, наконец, откинувшись назад с довольным негромким покряхтыванием, обводит взглядом стол и произносит: „Кто свежий приехать из Англии?“» 55 И на кухне бывали моменты очарования и поучения. Зубер был рядом. «Он… готовил как гурман со знаниями ученого. „Это — особое грузинское блюдо: маленький цыпленок, рис и лук, надо есть руками“, — говаривал он. „Это — курдский десерт; когда жених делает предложение и принят, на следующий день он посылает это блюдо будущей невесте!“ Он готовил научно, как диетолог, предвидящий воздействие на организм каждого блюда, каждой приправы, каждой специи. Однажды я позволил себе замечание по этому поводу: „В сущности, месье, кулинария вполне могла бы быть разделом медицины?“ — на что последовал ответ: „Нет, медицина — раздел кулинарии“» 56.
Тосты за идиотов, как отмечалось ранее, были обычаем, основанным на традиционной грузинской модели, к которой Гурджиев часто добавлял заставляющие задуматься комментарии. О безнадежных идиотах, к примеру, в присутствии Грюнвальд он разъяснил, в чем надежда безнадежных: «Если нет надежды, только тогда всегда продолжать работать, работать внутренне без надежды на результат. Работа всегда приносит пользу, часто позже, тогда великий результат, большая польза, больше, чем любая надежда 57». В другой вечер, в присутствии Беннеттов, «когда мы дошли до Безнадежных Идиотов, Г. был очень торжествен и… говорил об этой „малой цели“ — не погибнуть как собака, и о том, что она должна быть у каждого. У каждого должно быть желание „не быть такси“, а иметь настоящего хозяина, а не череду пассажиров 58». Переживания собравшихся учеников вплетались в размеренное перечисление идиотов — как ясно показывает следующий рассказ Дороти Филлпоттс.
Мало-помалу, по мере того как я привыкал сидеть восприимчивым в этой заводи тишины, я ощутил, как к поверхности моего сознания поднимается ясное желание — мягкое движение в сторону истины, которое в конце концов вполне определенно предстало как настоящая молитва — то, что я надеялся вновь обрести много лет назад, но при всех моих поисках так и не нашел. Это узнавание настолько переполнило меня до краев, что я был вынужден, вполоборота повернувшись к Гурджиеву, взглянуть на него совершенно новым взором, прежде чем неизбежно снова опустить глаза, отводя взгляд от его присутствия. Теперь ко мне пришло нечто большее — едва ли выносимое, — чем простота молитвы... но и того, что мне было дано сейчас, поистине было более чем достаточно. Сознавая, что меня подвели к самому порогу сознательной возможности, в которой странным образом сочетались и страдание, и ликование, я затем вновь услышал распорядителя тостов: «За здоровье всех Безнадёжных Идиотов. 59»
Внимание Гурджиева ко всему и вся и к каждому за столом приводило к тому, что сегодня мы могли бы назвать поучительными моментами; принципы естественно рождались из самого хода вещей. Однажды, к примеру, он повернулся к человеку, отвечавшему за тосты, который, должно быть, витал в облаках: «Директор! Всегда делайте только одно дело за раз — дело настоящего момента. Но делайте его хорошо, будьте в нём целиком... Тем хуже, если тем временем дело на многие миллионы ждёт у дверей... Человек всегда делает семь дел одновременно; если он сделает так, как я говорю, хотя бы в одной мелочи, остальные шесть позаботятся о себе сами» 60.
Мы не должны быть вуайеристами за столом Гурджиева, но там происходило столько случаев, возникало столько вспышек учения, что нам стоит прислушаться еще немного. «Однажды вечером господин Гурджиев говорил о самоосознании, — вспоминала Рина Хэндс, — о том, как, что бы мы ни делали, нам следует время от времени делать паузу, чтобы сказать „я“, сказать „я“ не одной только головой, но всей своей массой. Он поднял руку, посмотрел на неё и сказал: „Вот так: даже мой ноготь на большом пальце говорит ‚я‘“. Поразительно было то, что можно было почти услышать, как тот это делает 61». Она столь же живо помнила краткое замечание, отражающее независимое богатство внутренней жизни, когда та уже установилась. «Мы должны понимать, — говорил Гурджиев, — что есть два рода радости — радость оттого, что что-то происходит, и радость изнутри. Те, кто не знал этой радости, которая не зависит от внешнего, — идиоты 62»
Чем были эти происходившие дважды в день собрания — обед и ужин, чтения и беседы, снова и снова? Они были гурджиевским возрождением симпосиев Древней Греции, раннехристианских агап, тиша, или стола, за которым первые поколения хасидских раввинов и их учеников собирались для бесед. Должно