Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Невозможно будет запечатлеть всё сказанное, каждое переживание за столом Гурджиева в 1940-е годы или даже сущность всего сказанного, всего пережитого — конечно же нет. В этом отношении я ощущал себя во власти строк из письма Эмили Дикинсон:
Попытаться сказать о том, что было, было бы невозможно.
У бездны нет биографа.
Тем не менее, прежде чем капитулировать, мы можем обратиться к нескольким направлениям. На каждом собрании шло согласованное учение, зафиксированное как Прокюрёром, так и такими участниками, как Кеннет Уокер, который хорошо слышал.
«Помимо совести, было ещё два слова, которыми Гурджиев постоянно пользовался, — слова долг и ответственность. Он говорил, что по достижении определённого возраста каждый человек несёт определённые обязанности; он должен оправдать своё существование служением своим собратьям по творению и своему Создателю... Я очень живо помню вечер, когда он спросил, сколько мне лет, и, узнав, что я самый старший из присутствующих, не считая его самого, повернулся к остальным и сказал: „Вы замечаете, что я отношусь не ко всем одинаково. Я отношусь к старшинству с уважением, и вы тоже должны“. Затем, обращаясь прямо ко мне, он добавил: „А вы со своей стороны должны исполнять свои обязанности старшего. Когда люди обращаются к вам за помощью, вы должны дать им то, чего они ждут от вас, ибо вы тоже должны платить. Всегда помните, что у каждого возраста есть свой долг“. Это действительно было общим принципом... чем выше было положение члена группы, тем большего от него ожидали; промах, который можно было простить другому, нельзя было простить ему; усилие, которого было достаточно в иных обстоятельствах, для него было недостаточным. Все проявления личности и самолюбия у пожилого человека встречались с особым презрением. И именно с личностью человека Гурджиев всегда воевал, ибо именно она мешала человеку соприкоснуться с более глубокими и более реальными частями своего бытия». 64
Если таково было главное послание Гурджиева пожилым мужчинам и женщинам, то у него были послания и для молодых. Одна особенно приятная и характерная история касается Пола Бикмана Тейлора — ныне вышедшего на пенсию профессора скандинавских языков и высоко ценимого автора книг о Гурджиеве, а тогда юноши, входившего в окружение Гурджиева благодаря участию своей матери. Этот случай произошёл однажды вечером за столом во время автомобильной поездки на юг Франции; вместе с ним караваном ехало довольно много учеников и членов семьи.
Перед уходом [Гурджиев] поднял свой недоеденный ломтик дыни и спросил, кто мог бы очистить его так, чтобы его можно было расписать, — завтра он хотел расписать эту корку и подарить другу, — кто подготовит её для него? Пол сказал, что сделает это, а г-н Г. сказал, что Ив [сестра Пола] может помочь ему, и если они сделают всё как надо, он получит 1000 франков. Когда мы выходили из столовой, Ив и Пол всё ещё сидели за столом, склонив головы друг к другу над дынной коркой... Пол вернулся с дынной коркой и показал её г-ну Г. Они вместе склонились над ней, очень серьёзные, и затем Г. сказал: нет, получилось недостаточно хорошо, ничего жёлтого остаться не должно. Пол с серьёзным видом отправился за бритвенным лезвием, а г-н Г., глядя ему вслед, рассмеялся и сказал: «Поглядите теперь, какое у него образование. До сих пор он ничего не знал, умел только есть и срать. Никогда он не работал этим, — он постучал себя по лбу, — теперь это его первый труд». Когда спустя некоторое время Пол снова вернулся, корка была безупречной: г-н Г. сложил её, убрал в карман и отдал 1000 франков — «не забывай сестру» 65
Примерно так же он подходил и к самым юным — например, в конце занятия Движениями в Париже. Эту историю рассказывает Элизабет Беннетт, одна из самых ярких исследовательниц бездны.
Однажды вечером, в конце занятия Движениями, там были двое маленьких внуков мадам де Зальцман — Серж и Оливье. И когда Гурджиев сказал: «Кто работает, тот ест. Приходите на ужин, в девять часов», — Оливье подал голос и спросил: «Можно мне прийти?» Гурджиев спросил: «Ты работал?» — «Нет», — ответил Оливье. И Гурджиев сказал: «Тогда работай сейчас. Держи руки вытянутыми в стороны две минуты». И ребёнок вытянул руки в стороны, а мы стояли вокруг — его мать, его бабушка, Гурджиев и некоторые участники класса Движений. Так он и стоял — прямо скажу, храбрый как лев, — и примерно через полторы минуты спросил: «Можно мне теперь опустить руки?» — а его мать и бабушка в один голос сказали: «Нет!», так что он продолжал и выдержал свои две минуты, и пришёл на обед 66.
Гурджиев был строг во всём, что касалось родителей и детей. Он требовал от родителей относиться к своим детям как к священному залогу. В скудные послевоенные годы, когда в Великобритании продовольствие распределялось по карточкам, а в Париже стоило дорого, он говорил с родителями — любых национальностей — в самых категоричных выражениях. Заботиться о детях — значит иметь дело в жизни, работу над собой. Когда в приводимом ниже отрывке он говорит: «Ты теперь кончай», это следует понимать как: «С тобой теперь покончено», — ваши личные потребности отступают далеко на задний план перед потребностями ребёнка.