Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Несколько наиболее зрелых и умудрённых жизненным опытом мужчин едва ли не отказывались верить не только в то, что он умер, но и в то, что он вообще мог умереть. «Гурджиев мёртв! — вспоминал Кеннет Уокер. — Трудно было поверить, что всей этой энергии, этой демонической силы, этого острого ума, этих уникальных качеств больше не существует... Возможно, он дал нам шок ради блага наших душ, а затем, когда тот возымеет своё действие, он, наш учитель, появится вновь, ещё более исполненный жизни, чем прежде. Невозможно было связать Гурджиева с апатией и безучастностью смерти 88». Грюнвальд испытывал такое же недоверчивое неприятие.
Я думал, что господин Гурджиев не может умереть. Я видел его вечное присутствие, и когда он импровизировал на своём маленьком инструменте, а глаза его сияли так, что их свет, подобно священной субстанции, проникал в пространство и сердца, я не мог представить себе, что это может окончиться. Последние два месяца в его квартире отличались необычайной интенсивностью, нараставшей с каждым обедом, с каждым ужином. Лучше всего я мог бы сравнить это с поведением больших старых плодовых деревьев. В сезон перед своей гибелью они приносят больше плодов, чем когда-либо, больше плодов, чем листьев, и плоды эти прекраснее, чем когда-либо прежде. Но следующей весной, опустошённые, они являют лишь мёртвые ветви, никаких распускающихся листьев 89
Со своей стороны, Рене Зюбер уже несколько лет ощущал, что Гурджиев принадлежит не только этому миру. «Я помню, что его лицо, — писал Зюбер, —
лицо старого атлета, проникнутое состраданием к людям, хранило печать меланхолии, словно он уже принадлежал „иному месту“, которое не называл. Это было в последние годы его жизни 90»
Соседям по кварталу, которым он помогал, было ничуть не легче, чем Уокеру и Грюнвальду. «Очень трогательно, — писала Элизабет Беннетт, — видеть, как его утрата затронула лавочников с рю дез Акасья, цветочницу, которая спрашивала, правда ли, что „marchand de bonbons“ умер? И нашу мадам Шарль, которую много лет назад однажды пригласили выпить с ним в его кафе и которая вспоминает об этом как о выдающемся событии в своей жизни... „Мы никогда не знали, кто он такой, — говорила она, — но, конечно, знали, что он был очень ученым!“ Так что теперь все это кончено 91». На похоронах 4 ноября в русском православном соборе на рю Дарю ученики Гурджиева были удивлены числом незнакомых им скорбящих: бедствующие художники, которым он помогал материально; русские эмигранты, ежедневно приходившие к нему на кухню этажом выше, где он кормил их и поддерживал добрым словом; множество друзей, о которых они ничего не знали. Утро принадлежало им, день и вечер — ученикам.
В течение нескольких дней и ночей в часовне Американского госпиталя шло непрестанное бдение. Солита Солано, которая, разумеется, приехала в Париж из своего дома в Америке так быстро, как только смогла, «сидела возле него, у самого его лица, в течение двух часов 92». Она была одной из многих, кто пришел туда отдать дань памяти. 4 ноября: отпевание в соборе, затем автомобильный кортеж, направившийся на кладбище в Авоне, где покоились жена и мать Гурджиева — и Кэтрин Мэнсфилд. Приере (Prieuré) находилось неподалеку. За много лет до того Гурджиев сам определил облик места захоронения, где покоились его родные и где теперь к ним присоединился он сам (см. рис. 14). В нем отразился его неизменный интерес к неолитическим стоячим камням и дольменам на Кавказе, родственным величественному строительному искусству Карнака и Стоунхенджа. В опасных обстоятельствах в горах Кавказа во время Гражданской войны в России он и его спутники набрели на древние памятники такого рода. Два необработанных стоячих камня огромного веса и немалой высоты стоят друг напротив друга по краям могильного участка. Здесь нет ни фамилии семьи, ни дат, ни умиротворяющих слов. Вместо этого — всепроникающее ощущение суровости, возвращения к истокам, лежащим задолго до исторических культур и их привычных знаков мира и покоя. Именно здесь дождливым ноябрьским днем под русские православные песнопения и молитвы гроб Гурджиева опустили в землю. Этот безмолвный символ невозможно было не заметить: Гурджиев принадлежал как к богатому руслу христианской традиции, так и к изначальной духовности, обладавшей силой, но не имевшей имени.
Рис. 14: Семейное захоронение Гурджиевых, Фонтенбло-Авона. Источник: д-р
Тони Шоу
На фотографиях скорбящих, плотно сгрудившихся вокруг могилы, запечатлены многие мужчины и женщины, ныне неизвестные, и те, кому суждено было продолжать учение в Европе и Америке на протяжении последующих десятилетий. Мадам де Зальцман первой нарушила безмолвие, которое, должно быть, воцарилось по завершении уставных молитв. Лишь Грюнвальд догадался сохранить свидетельство об этой минуте. «Мадам де Зальцман, одетая во все черное, одна вышла вперед, опустилась на колени в грязь и поклонилась скрытому теперь гробу, коснувшись головой земли в исполненном достоинства и торжественном жесте, который сделал этот момент самым скорбным и волнующим за весь день. Затем, отдавая последнюю дань, она бросила несколько цветов и лопату земли на гроб 93». Все последовали ее примеру; так принято поступать.
Дороти Филлпоттс, несомненно, выразила чувства многих, когда позже писала: «Он развернул меня. Резко и до предела натянув струну моего неуклюжего упорства, он затем ушел навсегда, уверенный в том, что я действительно никогда не отступлюсь, пока не унаследую хотя бы отголосок его правды, его безупречной внутренней жизни и крупицу — бесконечно малую — его неиссякаемого мужества и дерзости 94». Фрэнк Ллойд Райт в начале того ноября был далеко от Авона. Получая награду от знаменитого института Купер-Юнион в Нью-Йорке, он попросил слова: «Величайший человек в мире недавно умер. Его звали Гурджиев» 95.
В Нью-Йорке у Гурджиева была неповторимая манера прощаться после ужина с учениками и друзьями в ресторане. В дверях он приподнимал шляпу — так вспоминал доктор Уэлч — и говорил: «Спокойной ночи, всякие-разные». Что лучше мог бы сказать коллега по жизни?