Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

Глава 7. Великая молитва: 1950–1956

Утрата почитаемого учителя — физическое событие для тех, кто остался. Словно от безжалостного удара в самую середину груди, перехватывает дыхание. Это смерть дорогого родителя. Целыми днями само движение кажется странным, когда ушедший учитель больше не движется рядом; тело ощущается деревянным, оживлённым, но отстранённым — глухим чудом. Посреди скорби и череды практических дел, требующих внимания, эта странность сохраняется ещё некоторое время. Превосходные учителя передают своим ученикам целые миры смыслов, но кое-что от них ускользает, поскольку этому невозможно научить, это можно лишь открыть впоследствии: как быть, как продолжать после смерти учителя. В поле опыта возникает новая сила: невосполнимое отсутствие учителя. Люди реагируют по-разному. «Ольга, мы должны работать, — писала Жанна де Зальцман Ольгиванне Ллойд Райт в первые месяцы после смерти Гурджиева. — Г. И. дал нам нечто священное, зародыш бытия, за который мы в ответе и которому не можем позволить погибнуть. Мы обязаны ему этим, иначе все его усилия окажутся напрасными» 1.

За два дня до смерти Гурджиев сделал всё возможное, чтобы изложить госпоже де Зальцман своё видение того, что должно последовать дальше. Кто знает обо всём, что он сказал, но годы спустя она опубликовала свои воспоминания об этом моменте. «„Главное, — [сказал он], — самое первое — подготовить ядро людей, способных ответить на тот запрос, который возникнет. До тех пор пока нет ответственного ядра, действие идей не перешагнёт определённый порог. На это потребуется время… даже много времени“». Кроме того, она поделилась тем, как поняла то, о чём он просил: «Задача стала для меня ясной: … необходимо будет работать без передышки, чтобы сформировать ядро, способное благодаря своему уровню объективности, преданности и требовательности к себе поддерживать то течение, которое было создано» 2. Эта триада ценностей и концепция течения — учения, не застаивающегося в себе, а текущего, — отдаются долгим эхом. Ученики Гурджиева слышат их и поныне, и эти три взаимосвязанные ценности отнюдь не являются чьим-то исключительным достоянием: на них опирается любое человечное и требующее отдачи начинание, сколь бы полно или скупо оно ни формулировалось.

Вечером после похорон в Авоне госпожа де Зальцман собрала у себя в квартире старшую французскую группу и нескольких английских учеников, чтобы взглянуть в будущее. Её мысли уже обратились к теме, которой предстояло оставаться центральной в течение нескольких лет и никогда больше не исчезать из поля зрения. Она непосредственно следовала из наказа Гурджиева. «Когда уходит такой учитель, как господин Гурджиев, — сказала она, — его невозможно заменить. Те, кто остался, не могут создать прежние условия. У нас есть лишь одна надежда — создать что-то вместе: то, чего не под силу сделать никому из нас в отдельности, быть может, сумеет сделать группа. У нас больше нет учителя, но у нас есть возможность группы. Давайте сделаем это нашей главной целью на будущее» 3.

Это была первая беседа. На следующий вечер состоялось и первое занятие по Движениям. Элизабет Беннетт вспоминала:

Все были в костюмах, и г-жа де З. выбирала номера с величайшей тщательностью. Сначала № 17, затем 19, 5, 36, 4, 39, 38, 34, 16 — какие ещё, я забыла. Закончили мы двадцатью минутами с разведёнными в стороны руками, включая зрителей. Г-жа де З. провела Движения подряд без комментариев, хотя исполнялись они необычайно плохо. Было много ошибок, и общее впечатление с точки зрения выполнения физических жестов было нестройным. И всё же я никогда не знала в них такого чувства. В конце она вышла вперёд из-за фортепиано и обратилась к нам, сказав, что мы должны усердно работать и регулярно приходить на практические занятия и что со следующего понедельника мы начнём проходить их все заново… Ни в коей мере не упрекая нас за сегодняшнее исполнение, но говоря о том, какой должна быть работа отныне.* 4

Пожилой друг, также присутствовавший на занятии, сквозь десятилетия вспоминает то мгновение и почти без подробностей передаёт самое главное: «Мадам де Зальцман усадила нас на пол и спросила: „Voulezvous apprendre les Mouvements?“» Хотите ли вы учиться Движениям? Словно Движения всё ещё не были освоены, несмотря на годы предшествующей работы, словно всё ещё только предстояло открыть. В одних неопубликованных воспоминаниях приводятся слова Гурджиева: «Настоящая Работа начнётся для вас после моей смерти». Она начиналась.

Здесь также могла бы начаться — но не начнётся — вторая книга: хроника многих предстоящих десятилетий. Под руководством Жанны де Зальцман немало учеников Гурджиева — и, в свою очередь, некоторые из их учеников — выросли в способных учителей. Сложилось ядро. В нескольких странах были учреждены институты под различными названиями, чтобы сохранять и передавать учение, которое постепенно давало начало другим центрам по соседству и по всему миру. Этот процесс был закрытым, в высшей степени закрытым; он ничего не просил у мира, кроме спокойных условий, чтобы собираться, работать, исследовать, размышлять и действовать всеми необходимыми способами. В те годы и по сей день остаётся верным сказанное одним из учеников Гурджиева: «это учение не скрыто, но оно не выставляет себя» 5. Я подчёркиваю непубличность и потребность в спокойном времени в первые годы после смерти Гурджиева потому, что, как станет ясно из следующей главы, этому не суждено было остаться без вызова. Разумным временным рубежом служит 1956 год, когда на французском языке вышли «Рассказы Вельзевула» — спустя шесть лет после англо-американского издания, — а люди и структуры учения уже прочно утвердились во Франции, Великобритании и Соединённых Штатах. Кроме того, Венесуэла стала творческим центром для множества других стран на том континенте.

Если бы я мог написать оставшуюся часть этой главы как симфоническую поэму, я бы так и сделал: главу, которую скорее напевают, чем читают. Ей нужны не столько подробности, сколько живое ощущение людей и событий. Как симфоническая поэма (почти устаревший термин, я знаю), она имела бы музыкальные форте и пиано, героические и приглушённые пассажи, моменты яркой уверенности и ужасающих сомнений, минуты, когда одинокий инструмент,