Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Хотя то, что сказала в тот день Жанна де Зальцман, должно быть, было нелегко вынести — «толчок» на языке учения, и немалый, — это ознаменовало момент рождения большой и творческой группы, существующей и сегодня, центра связанных групп от Ирландии до Польши. Она знала, как двигаться дальше к необходимому примирению: она привезла из Парижа стенограмму встречи с Гурджиевым на улице Полковников Ренар. «Я подумала, что вы будете рады услышать его голос». И рядом с ней был Томас де Хартман; он и его жена Ольга вернулись. Вплоть до своей кончины в 1956 году он будет оказывать ей огромную и преданную помощь, а Ольга — ещё многие годы. «Фома Александрович, — вспоминала она об этом случае, — изумительно сыграл молитву института». Она сохранила русский вариант его имени; оно перекликалось сквозь десятилетия с их первой встречей в Тифлисе, когда все были молоды 7. И так эта трудная встреча в Лондоне завершилась благотворностью музыки. В последующие несколько лет и там, и в других местах предстояли столь же трудные встречи и неспокойные периоды времени. Мадам де Зальцман и то ядро, с которым она начала работать, закладывали основу для школы.
Первую годовщину смерти Гурджиева она встретила в приятном загородном особняке в Мендхеме, штат Нью-Джерси, приобретённом Успенскими в начале 1940-х годов как дом для учения. «Словно время и не прошло», — записала она в своём дневнике.
Он столь же жив и присутствует для меня, как и год назад. То, что подлинно существовало, смерть не может отнять. То, чего не существовало, смерть забирает, отнимая даже саму возможность. Это более чем тяжело. Этот неумолимый закон рождает потребность использовать непосредственные возможности и даёт силы делать это. Жестокость отсутствия Г. И. и его присутствие во мне и в других — Софье Григорьевне, Ольге и Фоме — создали потребность соединиться в нём, в его духе. Нас объединяют память о нём и то, что он дал каждому из нас.
В тот день состоялось поминовение такого рода, которое в последующие годы станет традиционным, хотя и не в годовщину смерти Гурджиева, а скорее 13 января, в день его рождения: Движения, чтения, музыка, особые блюда, тост за Гурджиева. По мере того как проходил этот день, мадам де Зальцман испытывала смешанные чувства: «Этот день был одновременно величественным и жалким. Величественным — потому что он собрал всех вместе вокруг материала, оставленного Г. И., — Движений, чтения, музыки. И тяжёлым — потому что всё это лишь возможность. Позже именно наш материал должен создать связи между нами — наше понимание, наши усилия, наши достижения. Мы должны сознательно держаться вместе и подталкивать друг друга вперёд». 8
У меня сложилось впечатление, что мадам де Зальцман знала: она может положиться на французские группы; они были её опорой, тогда как в Великобритании и Америке потребовалось несколько лет, чтобы по мере возможности объединить и наладить работу разрозненных групп с помощью тех мужчин и женщин в обеих странах, которые понимали разумность того, чего она стремилась достичь. Не всё сложилось так, как надеялись. Друзья просили меня подробнее рассказать о трудностях, с которыми она столкнулась. Действительно, в её встречах со сложившимися группами и их руководителями в годы после смерти Гурджиева не было ничего отвлечённого. В некоторых случаях судьба и характер действовали почти зримо, словно некая высшая рука определяла исход событий. Перед лицом всего этого я колеблюсь: доступные мне документальные свидетельства довольно скудны, и, что гораздо важнее, у меня нет ни желания, ни права судить о мудрости ключевых участников. Тем не менее почему бы не рассмотреть одни взаимоотношения, которые начались с уверенности и доверия, на долгие годы полностью изменились, а к середине 1970-х годов породили структуру, существующую и поныне и ставящую вполне закономерные непростые задачи перед всеми причастными.
МАДАМ ДЕ ЗАЛЬЦМАН И ДЖ. Г. БЕННЕТТ Дж. Г. Беннетт (1897–1974) знаком нам по этой книге как бесценный свидетель жизни и учения на улице Полковников Ренар, и мы уже обращались к его пониманию ритма жизни в Приере (Prieuré). Он писал, что провёл в Приере три месяца в 1923 году, а затем был вынужден вернуться в Англию, чтобы вновь зарабатывать себе на жизнь и заботиться о своей семье 9. Он больше не видел Гурджиева вплоть до 1948 года, когда на протяжении восемнадцати месяцев часто приезжал в Париж и снискал расположение Гурджиева, назначившего его своим будущим представителем в Великобритании — правда, в ограниченном качестве, как сборщика средств по подписке на издание «Рассказов Вельзевула», однако это поручение предполагало нечто большее. На протяжении многих лет между 1923 и 1948 годами Беннетт участвовал в группах Успенского в Лондоне и его окрестностях, однако отношения с П. Д. Успенским становились всё более натянутыми, и в 1945 году тот порвал с ним всякую связь. Выдающийся ум Беннетта и его притягательность как оратора и истолкователя идей закономерно привели к образованию вокруг него гурджиевских групп, средоточием которых со временем стала независимая загородная усадьба Кумб-Спрингс, оформившаяся как институт. Он и мадам Успенская, надо полагать, негласно продолжали поддерживать связь. После Второй мировой войны Беннетт узнал от неё, что Гурджиев жив и здоров и находится в Париже.
В последние годы жизни Гурджиева и ещё несколько лет спустя Беннетт безоговорочно признавал авторитет мадам де Зальцман. В одну из трудных минут, например, подвозя её домой с улицы Полковников Ренар, он обратился к ней за советом. «Работа меняется, — сказала она ему, пока они ехали по городу. — До определённого момента получаешь довольно ясные указания. Затем наступает время, когда всё запутывается настолько, что легко можно совершить совершенно неверный поступок в