Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

Я играю много ролей в жизни... это часть моей судьбы. Ты думаешь обо мне как об учителе, но на самом деле я также твой отец... Я также «учитель танцев», и у меня много предприятий: ты ведь не знаешь, что я владею компанией, которая делает накладные ресницы, и у меня очень хороший бизнес по продаже ковров. Так я зарабатываю деньги для себя и для семьи. Деньги, которые я «стригу» с учеников, — для Работы. Но другие деньги я зарабатываю для своей семьи. Моя семья очень большая, как ты видишь, — потому что эти добрые старики, которые каждый день приходят в мой дом, тоже семья. Они моя семья, потому что другой у них нет 40.

На склоне лет, празднуя Рождество с детьми в Нью-Йорке, он устроил вокруг денег особенно яркий театр. Луиза Марч вспоминает:

Перед детьми ставят две тарелки. На одной лежат блестящие серебряные доллары. На другой — бумажные доллары. Господин Гурджиев говорит очень медленно: «Я старый человек. Времени нет ходить по магазинам за подарками. Дети, я хочу сделать вам подарок. Вы можете выбирать. Выбирайте: восемь серебряных долларов — вы знаете, серебро — это что-то настоящее, всегда ценное — или десять бумажных долларов. Десять больше, чем восемь. Если хотите купить что-нибудь быстро, можете выбрать десять. Подумайте со всех сторон. Никаких поспешных решений. Бумажные деньги — с ними может случиться как во Франции. Когда-нибудь они уже не сгодятся как деньги, только как обои. Подумайте, затем выбирайте. Ваш выбор».*! 41

Мудрые и неразумные подростки: у одной моей знакомой по сей день хранятся её восемь серебряных долларов, превращённые в ожерелье, тогда как другой мой приятель даже не помнит, куда потратил бумажные деньги.

Рина Хэндс внимательно слушала за столом Гурджиева, когда начал разворачиваться новый эпизод вокруг денег.

Господин Гурджиев рассказывал нам, что каждое утро он отправлялся в «моё кафе» на рю дез Акасиа, садился и заказывал кофе. И хотя у него не было денег, чтобы расплатиться, каждый день кто-нибудь приходил и спасал его. И действительно, к концу дня он обнаруживал, что его карманы, бывшие пустыми с утра, битком набиты деньгами. Эти деньги он, по его словам, не любил оставлять себе, поэтому каждый вечер перед сном опустошал карманы и выбрасывал всё, что там находил, в окно. Однажды вечером, когда я делала для него покупки, я принесла ему то, что купила, и сдачу. Он достал толстый свёрток банкнот, добавил к ним те, что я вернула, и положил всё обратно в карман. Набравшись изрядной смелости, я сказала: «О господин Гурджиев, разве вам не пора выбросить всё это в окно?» Он посмотрел на меня с выражением предельной серьёзности и ответил: «Знаешь, Эгу, иногда я шучу». 42

Эпизод, более близкий к тому, что, должно быть, имел в виду Сторр, снова встречается в воспоминаниях Хэндса, хотя в конечном счёте его обезоруживающая искренность делает его малоподходящим примером. Гурджиев начал в подчёркнуто зловещей манере.

За обедом господин Гурджиев говорил, как он иногда делал, о том, что его интересуют только люди с «толстыми чековыми книжками», а его работа состоит в том, чтобы стричь таких овец. Единственный действительно богатый член группы господина Беннетта среди присутствовавших огляделся по сторонам и сказал, что, конечно же, понимает, в чём дело, ведь «всё это, должно быть, влетает в копеечку». «Да, — сказал господин Гурджиев, — каждый день один миллион франков это мне стоит». — «Тогда, — сказал этот весьма богатый человек, — быть может, я мог бы сделать взнос». Господин Гурджиев посмотрел на него с выражением крайнего изумления и ответил: «Вы ничего не получать — почему вы давать?» Мне редко доводилось видеть кого-либо столь же обескураженным, как наш богатый друг; он стал возражать, что тем не менее хотел бы помочь, но всё было тщетно. Все его предложения о помощи в тот раз были безжалостно отметены. Позднее он действительно дал очень много.* 43

Содержание дома Гурджиева, конечно, не обходилось ему в миллион франков ежедневно, но ради театра — и сурового урока — преувеличение позволительно.

Подобных историй ещё много; до сих пор мне так и не удалось приписать Гурджиеву избранный Сторром эпитет «мошенник на доверии». Мы можем положиться на двух вдумчивых учеников, чтобы раскрыть эту тему до конца. Кеннет Уокер писал:

«Ему требовалось очень много денег для своей работы и для содержания многочисленных иждивенцев. Люди, говорил он, ценят только то, за что заплатили, и он без колебаний вытягивал из своих последователей столько, сколько они могли себе позволить, а часто и больше. Этот болезненный процесс сокращения банковских счетов неизменно именовался „стрижкой“ и сопровождался шутливыми поддразниваниями и весельем. Деньги утекали из его кармана столь же быстро, как и попадали туда, ибо в своих подарках он был по-царски щедр. Он оплачивал расходы тем, кто был недостаточно обеспечен, чтобы приехать в Париж повидаться с ним, и поддерживал других своих последователей, оказавшихся в трудном положении. Он был близко знаком с нищетой, и хотя почти не делалось попыток уменьшить расходы на приёмы в его квартире — некоторым из нас они казались излишне расточительными, — на самого себя он тратил сравнительно мало. Деньги не представляли для него интереса, иначе как средство для продолжения его работы». 44

Характерно обстоятельный рассказ Уокера убедителен. Шутливые поддразнивания и веселье были театром; потребность в деньгах была настоящей.

Франсуа Грюнвальд отдавал себе отчёт — о чём и писал в конце 1980-х годов, — что критики Гурджиева любили упрекать его за якобы хищнические замашки.

Вопросы о деньгах всегда порождают одни и те же песни. И всё же было ясно, что суммы, необходимые для того, чтобы кормить столько людей днём и вечером, семь дней в неделю, двенадцать месяцев в году, а также суммы, которые он регулярно передавал