Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

Гурджиев был диктатором. Он обладал способностью до такой степени унижать своих учеников, что взрослые мужчины разражались слезами. Затем он мог оказать жертве особое расположение. Он требовал беспрекословного повиновения своим произвольным приказам... Те, кто менее ослеплён, скорее сочтут, что, подобно прочим гуру, Гурджиев наслаждался осуществлением власти ради самой власти... Гурджиев также разработал сложную космологию. Его картина вселенной и места человека в ней сложна и не подтверждена никакими объективными свидетельствами. Она намеренно туманна и зачастую бессвязна. И всё же, поскольку Гурджиев был влиятельным гуру, среди последователей которого были искушённые, умные люди, его сторонники предпринимали попытки найти смысл в том, что скептически настроенному читателю представляется психотической бредовой системой.

В этом пункте своего перечня обвинений Сторр обращается непосредственно к «Рассказам Вельзевула», одной из характерных черт которых является обилие неологизмов — новообразованных составных слов, как правило, сложенных из русских, греческих, армянских и турецких корней. Один из них, мой любимый, — «священный Мартфотай», поясняемый Гурджиевым как «самоиндивидуальность». Мысль Гурджиева состоит в том, что мы должны сделать всё возможное, чтобы достичь хотя бы этого уровня осознанности — отнюдь не самого высшего, — и помочь сделать это другим. Друзья, более сведущие, чем я, сообщают, что этот термин распадается на два исходных слова: армянское mart («человек») и переосмысление греческого photía («огонь» или «свет»). Отсюда нечто вроде «света человека» или должного света человечества. Для читателей с языковым опытом, сходным с гурджиевским, — он свободно владел четырьмя упомянутыми языками, — эти неологизмы отчасти понятны, а для всех читателей они передают то, что другой мой друг и внимательный исследователь «Рассказов» называет их «внепланетной перспективой». Гурджиев хочет, чтобы мы восприняли всё заново; это было одним из его средств. У Сторра на это не хватает терпения: «Задача [чтения „Рассказов Вельзевула“] осложняется многочисленными нелепыми неологизмами, которые ввёл Гурджиев. Уместно напомнить читателю, что больные хронической шизофренией часто выдумывают слова, которые несут особый смысл для них самих, но с трудом понимаются окружающими... Я не утверждаю, что Гурджиев был шизофреником, однако то, как он пользовался языком, напоминало речь некоторых психотиков 51».

Космология оказывается «психотической бредовой системой», а игра слов в «Рассказах» пусть и не такова — но в действительности почти шизофренична. Да и режим работы в Приере (Prieuré) «определённо был удобным способом получить бесплатную рабочую силу... Более того, Гурджиев, будучи опытным гипнотизёром, должен был понимать, что физическое истощение делает людей более внушаемыми, хотя одна из открыто провозглашённых им целей состояла в поиске средств „уничтожить в людях склонность к внушаемости“!» 52 И всё же Сторр знает предмет достаточно хорошо, чтобы не отвергать всё и вся там, где речь заходит о Гурджиеве. В конце своей главы он демонстрирует то, что мне представляется тонким слухом к психологическому и этическому учению Гурджиева.

Из того, чему он учил, можно извлечь несколько ценных идей. Гурджиев считал, что у человека есть не только права, но и обязанности. Он не думал, что мир создан для человека или что прогресс состоит в дальнейшем технологическом господстве над окружающей средой. Он полагал, что человек утратил связь со смыслом своего существования, который заключался в исполнении космического предназначения, а не просто в удовлетворении своих желаний. Теперь, когда мы осознаём, что разрушаем землю, на которой живём, гурджиевский взгляд, согласно которому человек должен служить миру, а не эксплуатировать его, кажется весьма своевременным. Его мысль о том, что большинство людей «спят» и, ведомые своими инстинктами, действуют автоматически, а не по сознательному намерению, вероятно, верна в отношении большинства. 53

В главе, призванной окончательно отвратить читателя от Гурджиева, эта разумная линия идей оказывается трогательной находкой. Я надеюсь, что в будущем авторы столь же несомненных достоинств, как Сторр, справятся лучше, чем он.

Повель сообщал в 1954 году, что беседовал с «двумя или тремя настоящими алхимиками в Париже», один из которых сказал ему, что Запад подвергся духовной атаке с Востока, и далее, что «такой человек, как Гурджиев, был назначен Свыше трудиться... над разложением Запада. Эти планы зрели на протяжении веков 54». Подобная глупая паранойя не заслуживала бы внимания, однако всё выглядит так, будто Уитхолл Перри в своей книге «Гурджиев в свете традиции» (1978) воспринял её всерьёз. «Теперь настало время, — писал он ближе к концу книги, — спросить, что же на самом деле замышлял Гурджиев или та „Сила“, „Великий Источник“... или кто бы то ни было, от кого он получил свою инвеституру. Ответ столь же прост, сколь и сокрушителен: полное потрясение мирового порядка. Это не значит, что ему это было под силу, но он намеревался это сделать 55». Продолжать думать о Перри после столь нелепого заявления — занятие малопривлекательное, однако здесь нужно понять кое-что ещё. В то время, когда вышла книга Перри, — и, полагаю, на протяжении многих лет до и после этого, — он был учеником швейцарского метафизика и духовного учителя Фритьофа Шуона (1907–1998).

Шуон и выдающийся круг учёных и авторов, с которыми он был связан, — включая Рене Генона (1886–1951), Ананду К. Кумарасвами и других, — посвятили себя вечной философии, или Sophia Perennis. Генон был первопроходцем, создателем и утончённо-интеллектуальным выразителем того, что вскоре стало называться традиционалистским направлением. Француз, принявший ислам и в конечном счёте выбравший жизнь в Каире, он был автором книг (цитируемых здесь в английских переводах) — от раннего «Введения в изучение индуистских доктрин» (1921) до поразительно глубоких и влиятельных критических исследований современной западной культуры. Книги подобного рода, такие как «Кризис современного мира» (1927) и «Царство количества и знамения времени» (1945), были едва ли не «обязательным чтением» для тех, кто следовал учению Гурджиева; у них можно было многому научиться, и на их страницах читатель встречал как острейший ум, так и сухую, но подлинную любовь к Богу и человеку. Генону почти нечего было сказать о практике, но он чрезвычайно много мог предложить на том, что сам называл «принципиальным» уровнем, — уровне первооснов и предустановленного свыше порядка, в котором мы, человеческие существа, имеем своё место, возможности и долг. До своего окончательного переезда в Каир он был достаточно