Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Мы уделили Перри достаточно времени. Книга насквозь проникнута самоуверенным фанатизмом. Ей недостаёт мягкости даже к той духовности, которую она предпочитает 64. Когда-нибудь в том, что Перри описывает как «Небесный пантеон с его сверхформальными сферами и божествами, Божественными Качествами и Атрибутами, Архетипами, Ангельскими Разумами и иерархией Сил, как их являют все традиции 65», он, быть может, с удивлением обнаружит душу Георгия Ивановича Гурджиева в доверительной беседе с неким Разумом или Силой. Подобные вещи ни в малейшей степени не были чужды Гурджиеву. Он взял на себя задачу показать мужчинам и женщинам, как работать над собой и через сознательный труд и намеренное страдание находить свой путь вперёд, привнося чуть больше мира и мудрости в окружающую их жизнь. Этого он достиг с огромной силой, богатством средств и неподражаемым блеском.
Я сожалею о непрестанном осмеянии, обрушенном на Гурджиева и учение представителем того сообщества мыслителей, в которое когда-то входил А. К. Кумарасвами, один из главных моих наставников — слово, которое в своей основе означает «созидатель ума». Хотя я никогда с ним не встречался, я провёл девять лет за его сочинениями и другими документами, опубликовал немало его собственных трудов и работ о нём и с тех пор периодически писал и читал лекции о нём 66 отверг бы Гурджиева. Но я не отвергаю ни Кумарасвами, ни Гурджиева.
Жана-Франсуа Ревеля сегодня почти наверняка помнят в Соединённых Штатах — если не во Франции — прежде всего как отца выдающегося сына, Матьё Рикара, вместе с которым он опубликовал увлекательную книгу «Монах и философ: отец и сын обсуждают смысл жизни» 67. Разделявшая их дистанция и повод для обстоятельного диалога были уникальны. Отец был известным писателем и журналистом, с 1997 года — членом Французской академии, весомым голосом в общественно-политических вопросах — а кроме того, философом с основательной подготовкой, выпускником элитной Высшей нормальной школы. Сын изначально получил образование молекулярного биолога, начал многообещающую научную карьеру на этом поприще — и обратился в тибетский буддизм. Он стал искренним и красноречивым выразителем этой традиции на Западе после долгих лет, проведённых в Гималаях в качестве ученика выдающихся лам, известных на Западе благодаря своим трудам и не в последнюю очередь благодаря рассказам самого Матьё — как в книгах, так и в фильмах — об их личностях и учениях. Диалог отца и сына памятен, строг и полон сердечной теплоты: это спор равных.
В 1997 году, ставшем для Ревеля annus mirabilis, он опубликовал пространную автобиографию, до сих пор не переведённую на английский язык: «Mémoires: Le voleur dans la maison vide 68» («Вор в пустом доме», с отсылкой к дзэнской поучительной притче X века об опыте настолько комически тщетном — попытке кражи в пустом доме, — что человек расслабляется и пробуждается). Книга эта не о Гурджиеве; она отражает долгую, насыщенную жизнь в самом центре национальных и международных вопросов, в осмысление которых Ревель внёс немало глубоких суждений. Тем не менее в ней есть две главы о Гурджиеве, учении и жизни на улице Полковников Ренар после войны 69 В 1947 году Ревелю было всего двадцать три года, он уже два года был женат на Ян Ле Тумлен и был отцом Матьё, у которого вскоре появилась сестра. Хотя Ян происходила из семьи бретонских моряков, ей было присуще врождённое стремление к поиску истины и саморазвитию, которое довольно рано привело её в круг Гурджиева, где, по моему впечатлению, к ней относились как к дочери. Главным образом именно Ян убедила своего мужа-философа познакомиться с Гурджиевым и на несколько лет войти в его круг, что описано в разделе мемуаров под названием «Вредные влияния». Мне представляется вероятным, что с самого начала душа его к этому не лежала, хотя он и принимал самое полное участие наряду со своей женой.
Воспоминания Ревеля, относящиеся к гораздо более поздним годам жизни, не уступают Перри в своём непрестанном презрении. Ничто и никто не ускользает от порицания; словно сам акт письма был экзорцизмом, осуждением, в силу каких-то причин необходимым. Если брать его тезисы приблизительно в том порядке, в каком он их излагает: Жанна де Зальцман изображена своего рода настоятельницей монастыря и апологетом Гурджиева. Сочинения Гурджиева высмеиваются. Сплочённость группы высмеивается. Тосты за идиотов превратно истолкованы и высмеяны. Трапезы высмеиваются как мероприятия по сбору средств; те, кто давал больше, пользовались особым отношением. Само учение — «тривиальное попурри» 70. Ревель не мог понять, почему в кругу учеников Гурджиева оказались столь видные мужчины и женщины — будущие руководители крупных компаний, высокопоставленные государственные чиновники, уважаемые врачи и журналисты: что они там делали? Что делал там он сам, слушая учителя, которого он описывает как «самозванца и мошенника, чья вкрадчивая болтовня не должна была скрыть от меня его интеллектуальное ничтожество 71»? И затем — сексуальные предложения Гурджиева молодым женщинам из числа его учениц...
Здесь нам нужна рука, возвращающая равновесие, и её предлагает недавнее интервью во французских СМИ с Матьё Рикаром. На вопрос об участии его отца в учении Гурджиева он отвечает: «Если верить моей матери... „Мемуары“ не вполне объективны. Какое-то время он, несомненно, интересовался Гурджиевым, о котором я знаю немного и с чьими сочинениями не знаком. Отец говорил о своих „чёрных годах“, включая жизнь с моей матерью. Это, конечно, преувеличение — вначале они любили друг друга 72». Ещё одну руку помощи протягивает сама Ян Ле Тумлен — в более поздние годы жизни тибетская монахиня, человек живого, как ртуть, ума и неиссякаемого обаяния, сохранявшегося и на десятом десятке лет, которая никогда не забывала годы с Гурджиевым, предшествовавшие десятилетиям её жизни на пути тибетского буддизма 73. В своих размышлениях, затрагивающих вопрос сексуальности, она вспоминает и своего друга и наставника Люка Дитриха. «Когда речь заходит о Гурджиеве, ходит немало толков о безнравственных происшествиях. Но вот что поразило меня