Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
У Зюбера сложилось во многом такое же впечатление.
Если бы мне нужно было одним словом подытожить всё, что я понял о господине Гурджиеве, я бы сказал, что по сравнению с поведением любого из нас, членов моей семьи или кого бы то ни было, с кем я сталкивался на людях, он был монстром скромности. Говорили, что он был циничен, груб и рассказывал анекдоты, от которых покраснел бы целый полк. В подтверждение этого мнения существует множество историй, некоторые из них чрезвычайно пикантны, и на их основе его можно было бы охарактеризовать как монстра аморальности. В действительности же каждый, кто приближался к нему, видел лишь одну его сторону 75.
Ревель упустил из виду или забыл ту сторону, которую видели его старший коллега Рене Зюбер и его тогдашняя жена.
Верно, что у Гурджиева было несколько детей от женщин из Приере (Prieuré) в те годы, когда стало ясно, что с женой детей быть не может. Верно и то, что в 1930-е годы, когда денег у него обычно было мало, он мало что мог сделать для этих детей или не мог сделать вовсе ничего. Одно время с ним жил сын и помогал по хозяйству 76. Верно и то, что после войны и оккупации он собрал многих своих детей — один из них не пережил войну — и дал им всё, что мог. Лучшее описание этого момента и этих отношений оставила его дочь Душка Ховарт, которую мы близко знали многие годы в Нью-Йорке.77 Есть и ещё одно свидетельство очевидца, выраженное Дж. Г. Беннеттом ничуть не хуже других.
Постоянно ходили слухи, будто Гурджиев соблазняет едва ли не каждую приходившую к нему женщину, и он сам давал к этому повод. Молоденькой девушке, например, приходившей к нему в первый или второй раз, он обычно говорил, чтобы она осталась после того, как все уйдут, или вернулась и постучала к нему в дверь; он давал понять, что это сулит совершенно особый опыт. Иногда девушки пугались и не приходили. Другие приходили, но с каким-то не тем настроем, и в таком случае обычно получали горсть конфет, и им говорили уходить, при этом Гурджиев напускал на себя вид, будто не понимает, зачем они пришли. По-видимому, те, кто был осмотрителен и понимал, что, приходя к Гурджиеву, они получают не какое-то высокое духовное благо, а просто возможность сексуальной близости, могли оставаться с ним и поддерживать отношения. 78
Вывод Беннетта лукав: обычно между влиятельными пожилыми мужчинами и молодыми женщинами 79 всё складывается иначе. Даже если отчасти вслепую сделать скидку на различия между кавказскими и французскими сексуальными нравами при жизни Гурджиева и сегодняшними сексуальными нравами, здесь есть то, с чем приходится считаться.
Что тут сказать? Пожалуй, лишь то, что сказала Солита Солано в 1935 году: «Если бы у него и могла быть слабость, я бы сказала, что к женщинам» 80. Она сказала это без насмешки. Это было частью его натуры. Одна проницательная приятельница, психоаналитик и жена близкого коллеги, однажды высказала предположение, что Гурджиев находил стоящим работать в 1930-е годы с женщинами из «Верёвки», почти сплошь лесбиянками, отчасти потому, что это давало ему возможность близко общаться с женщинами без сексуального притяжения. Какая интересная мысль. Понятия не имею, насколько она верна.
Нам необходимо узнать мысли женщин из гурджиевского круга на улице Полковников Ренар; до сих пор мы слышали свидетельство Ян Ле Тумлен. Соланж Клостр, поразительно красивая и уже помогавшая с Движениями, не оставляет сомнений в безупречности их отношений учителя и ученицы. «Только он, — писала она, — давал мне глубокое чувство уверенности, какого я никогда не получала ни от кого другого. Благодаря качеству его слушания я могла быть собой и выражать себя. Он пробуждал и испытывал мои возможности, помогал мне их осознать и вселял в меня уверенность в них — а это как раз то, в чём я больше всего нуждалась 81». В другом месте своих мемуаров она пишет, что «он был для меня необыкновенной опорой благодаря своему отношению — столь исполненному присутствия, спокойному, лишённому каких-либо реакций, с глубоким пониманием и любовью к другому, к другим» 82.
Дороти Карузо (1893–1955), вдова великого тенора, была уже средних лет, когда Маргарет Андерсон познакомила её с Гурджиевым. «Гурджиев бережно относился к моей душе, — вспоминала она. — Это была душа, которая не выросла так, как выросла я. Она была робкой, но доверчивой. Часто её предавали, но её не убили... Энрико любил её, лепил, поддерживал и защищал. Гурджиев придал ей мужества. Из своего таинственного и сознательного мира он направлял её с тем пониманием, которое называл „объективной любовью“, — „любовью ко всему дышащему“; и „она“ отвечала безграничным доверием — высшим типом любви из всех, что существуют, как мне кажется, в этом непосредственном и бессознательном мире» 83.
И ещё один голос — голос Рины Хэндс, рассказывающей о поразительном, несомненно уникальном разговоре с Гурджиевым.
Всё то время, пока он говорил со мной, у меня было странное ощущение, будто между нами идёт совершенно другой разговор. На самом деле он рассказывал мне то, что я хотела узнать об объективной любви. Я начала понимать, что большее не исключает меньшего, но включает его в себя и, по сути, большее не могло бы существовать без меньшего. Я видела, что его любовь вовсе не была личной любовью, но любовью ко всему человечеству, ко всем живым существам, быть может, даже ко всему творению. И хотя это было нечто, далеко превосходящее всё, к чему я могла бы стремиться или что могла бы попытаться понять, когда я соприкоснулась с этим — как сейчас, — оно могло предстать передо мной лишь как личная любовь, отвечающая на