Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

его обществе, но целостность его личности остаётся невозможно постичь 2». И тем не менее автор этих слов, Франсуа Грюнвальд, психиатр с невообразимо тонким даром характеристики, всё же оставил нечто вроде портрета, основанного на его первой встрече с Гурджиевым во второй половине 1940-х годов: «Его огромные чёрные глаза, необыкновенные по своей выразительности, вопрошали меня... Я попытаюсь описать эти неописуемые глаза: они являли безмятежность, от которой исходила глубокая скорбь, своего рода священная печаль, и в то же время ироническое лукавство. В его глазах можно было увидеть и нечто совершенно иное, хотя глубокое страдание, которое ощущали столь многие, никогда не угасало 3». На этих страницах и другим людям, знавшим Гурджиева, представится такая же возможность воскресить его образ. На каком-то уровне он, возможно, и остаётся непознаваемым, но, подобно мозаике из крошечных фотоснимков далёкой планеты, их совокупные впечатления неизбежно складываются в единый портрет.

А что же с иной точкой зрения и литературой — той, что отвергает Гурджиева и его учение с насмешкой, яростной праведностью или презрением? Я вновь поразился её живучести, её кажущейся вечности, когда не так давно, ничего не подозревая, читал статью-посвящение в «Financial Times», написанную весьма уважаемым британским исследователем позднеантичной и раннехристианской истории, который ко всему прочему обладает глубокими познаниями в области изящного садоводства и ландшафтного дизайна и питает к ним горячую любовь. Статья была посвящена дворцовому саду в Турине, спроектированному покойным Расселом Пейджем — британцем, оказавшим определяющее влияние на стиль садового искусства в Великобритании, на континенте и, ближе к концу своей карьеры, в Соединённых Штатах. Книга Пейджа «Воспитание садовода» вызывает всеобщее восхищение. Представьте моё удивление, когда посреди пасторального панегирика профессора я обнаружил желчный выпад в адрес Гурджиева и его учения.

Немногие из его почитателей сегодня осознают, что ландшафтное искусство Пейджа было связано с лежавшей в его основе верой. Переехав в Париж, он стал ревностным последователем полоумного учения и мистической галиматьи того греко-армянского эмигранта из России, Георгия Гурджиева, и его помощника П. Д. Успенского. Он даже женился на дочери Гурджиева по просьбе маэстро. Учения Гурджиева о гармонических танцах, об исцелении через физические тяготы и космические лучи были потрясающим вздором, но мощно преподносились благодаря его обольстительному взгляду. Их акцент на скрытой гармонии во Вселенной особенно импонировал Пейджу — ландшафтному садоводу.* 4

Этот выпад завершается тем, что взгляды Пейджа названы «диковинной бессмыслицей». Выражения профессора совершенно несоразмерны, едва ли не карательны, словно Рассел Пейдж нарушил некий непреложный кодекс. Замечания профессора — это гнев, не имеющий под собой никакого знания. То, что он пишет об учении Гурджиева, рассчитано на осмеяние; я с трудом узнаю учение в его пренебрежительном описании — некой смеси звёздной пыли, пота и внушаемости. То, что он пишет о самом Гурджиеве, — карикатура, основанная на длящейся десятилетиями традиции карикатуры, передававшейся от автора к автору, от рецензента к рецензенту, без малейшей попытки взглянуть на самого Гурджиева. Искажения подобного рода превратились в своего рода салонную забаву, в свободную зону, где критики могли состязаться друг с другом в презрении и снисходительности, не опасаясь, что их поправят. Кто, так сказать, стоял на посту, чтобы вносить исправления? Учение Гурджиева давно уже по большей части покинуло публичное пространство и полемику; у него были собственные заботы. И всё же вопросы остаются: почему восприятие Гурджиева и его учения, особенно в среде некоторых интеллектуалов — и в данном случае человека с заслуженной известностью, — столь стойко неприязненное? И почему Гурджиев по большому счёту забыт? Эти вопросы подробно исследуются на последующих страницах и затронуты здесь.

Мне Рассел Пейдж известен в совершенно ином свете. Есть поразительная фотография, где он запечатлён с Гурджиевым во время одной из поздних «автомобильных поездок» — Гурджиев нередко собирал небольшие вереницы машин с учениками и близкими, чтобы посещать достопримечательности во Франции. Человек огромного роста, Пейдж стоит рядом с Гурджиевым во время остановки в пути; держатся они непринуждённо и явно хорошо знают друг друга. Пейдж, похоже, умел вовлечь Гурджиева в шутливый разговор. Например, за столом в конце 1940-х годов: «Гурджиев сказал, что должен завершить приготовления, поскольку через день-два хочет отправиться в Тибет. „Тибет, месье? — сказал Пейдж. — Или Дьепп?“ Г-н Г. одарил его совершенно ехидной и лукавой улыбкой и сказал: „И то и другое очень дорого“, словно помимо этого место назначения не имело значения» 5. Есть и другая фотография: Рассел Пейдж среди несущих гроб на похоронах Гурджиева в начале ноября 1949 года.

Резкое или небрежное пренебрежение со стороны некоторых интеллектуалов — как тогда, так и сейчас — имеет целый ряд истоков, самые ранние из которых восходят к 1923–1924 годам. В то время Гурджиев, недавно обосновавшийся во Франции, привлекал внимание общественности, принимая посетителей, в том числе журналистов, в своём Институте гармонического развития человека в Фонтенбло-Авоне, примерно в часе езды от Парижа на поезде или автомобиле. Я часто буду называть его Приере (Prieuré). Новым домом Института стала просторная усадьба — Приере де Басс Лож, когда-то монастырь, затем дом королевской фаворитки, а ещё позже — владение главного адвоката, защищавшего капитана Альфреда Дрейфуса в годы около 1900-го. Посетителей в Приере принимали радушно: одни беседовали с основателем (в то время через переводчика), другие бродили по обширной территории и узнавали всё, что могли, а многие становились свидетелями субботних вечерних показов священных танцев, благодаря которым Гурджиев приобрёл известность, когда представил танцы и свою неутомимо трудившуюся труппу широкой публике в ходе театральных представлений в конце 1923 года (Париж) и в первые месяцы 1924 года (Нью-Йорк и другие города Соединённых Штатов).

И журналисты, и именитые гости не могли не заметить непреложной истины: визит в Институт был визитом в совершенно иной мир. Его ценности были иными, его устремления и образ жизни отличались от привычных, да и сам Гурджиев был другим — он не укладывался ни в какие нормы. Непостижимый для большинства случайных посетителей, он вполне мог оказаться первым подлинным гуру на современном Западе — но что это значило? Само это слово было едва известно, не говоря уже о роли учителя подобного рода. Священные танцы? Многие признавали, что они прекрасны, а исполнители способны на сложнейшие движения, — но