Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Но именно здесь возникает ирония, по поводу которой Липси намерен со всей силой поставить вопрос ребром. Ибо хотя гурджиевские идеи явно привлекли к себе куда больше, чем просто изрядную долю цвета интеллектуальной элиты, сами они до сих пор так и не были усвоены — или хотя бы всерьёз рассмотрены — более широкой интеллектуальной традицией как таковой. Ни как философия, ни как метафизика, ни как литература или искусство, ни как духовная практика. Во всех этих сферах расхожая оценка была и остаётся неизменной: Гурджиев был «чудаком», а его наследие — «сектой». С тех пор как в 1920-х годах эти стереотипы впервые пустили в ход, клеймо пристало намертво, и его до сих пор так и не удалось обезвредить.
Отчасти, конечно, это объясняется уже упоминавшимся предпочтением самой Работы держаться слегка в тени. Однако этой сдержанности с другой стороны с лихвой отвечают заезженные предрассудки и, несомненно, произвольно размежёванный интеллектуальный ландшафт, сквозь щели которого это учение неизменно проваливается. Старые клише попросту передаются дальше, фактически отгораживая гурджиевский материал от более широкой западной традиции, с которой он ведёт столь мощный и потенциально меняющий правила игры диалог.
Сам Гурджиев весьма скептически относился к тому, что презрительно окрестил «бонтонным литературным истеблишментом». Он не облегчал задачу тем, кто был не способен исследовать собственные предрассудки или разглядеть действие более тонкого пласта учения за внешней оболочкой, которая могла быть нарочито провокационной или даже возмутительной. Уже давно назрела потребность в хорошем переводчике — в том, кто способен навести мосты через эти пропасти с бóльшим терпением, чем сам Гурджиев, и с бóльшей тонкостью, чем те, кто подходит к его учению лишь с привычных интеллектуальных и культурных позиций.
В обоих этих отношениях Роджер Липси подходит для этой задачи как никто другой. Обладая всем тем терпением и тонкостью, что столь ярко проявились в его более раннем шедевре о Томасе Мертоне «Примирись до захода солнца», он демонстрирует поразительную способность вновь открывать засорившиеся каналы общения. Необычайно эрудированный, обладающий широчайшим кругозором в области западной интеллектуальной традиции, он к тому же давний ученик Работы — ныне один из её почитаемых старейшин, — и долгие годы его трудов на этом винограднике будут тотчас очевидны всякому, кто знает Работу, по неповторимому аромату его повествования.
Переосмысление может означать две вещи, пишет он во вступительной главе: либо уточнение уже сложившейся репутации, либо радикальный разрыв с общепринятым мнением. В книге «Гурджиев: переосмысление» он берётся за то и другое — «потому что два несхожих взгляда на Гурджиева и его учение никогда не сближались; они лишь враждебно глядели друг на друга». Хотя поначалу эти две задачи могут показаться противоречивыми, в руках Липси они становятся взаимодополняющими и образуют цельно сотканное полотно его исследования.
Первые две трети книги представляют собой тщательную реконструкцию всего гурджиевского учения, десятилетие за десятилетием, во всех последовательных его воплощениях. С глубоким и тонким пониманием он даёт всей этой эволюции развернуться перед нашими глазами, осмысленной в её собственной глубине и в её собственном свете. Опираясь на свои панорамные познания в западной культурной традиции, он отмечает неожиданные параллели с такими несхожими мыслителями, как Рабле, Пифагор и Диоген, и мастерски помещает учение прямо в русло почтенной философской традиции скептического поиска.
Ещё более трогательно то «утончение» портрета Гурджиева, которое возникает на этих страницах — главным образом со слов самого Гурджиева и свидетельств его ближайших и наиболее проницательных учеников. Безусловно, это портрет изнутри: повествование здесь сокровенно и честно, свет и тень явлены без малейших колебаний. Выходя за пределы образов, столь широко растиражированных в прессе (Гурджиев как чудак, шарлатан и сектант), Липси позволяет нам увидеть этого титана — человека и учителя — в процессе его постепенного становления сквозь три десятилетия сознательного труда и намеренного страдания. Мы с близкого расстояния наблюдаем, как «Туркестанский тигр», покоривший мир в 1920-х годах, постепенно уступает место «льву зимой» 1930-х годов, за чем в военные годы следует раскрытие возвышенной любви в этом к тому времени уже пожилом человеке, стойко державшемся в Париже в самые мрачные дни нацистской оккупации, питавшем голодных не только душой, но и телом и излучавшем в мир луч сияющей энергии, который и по сей день ощущают те, кто способен настроиться на него.
В русле переосмысления Липси прослеживает постепенную, а затем и стремительную демонизацию Работы, начавшуюся в падкой на сенсации журналистике 1920-х годов, а после смерти Гурджиева в 1949 году вспыхнувшую ещё агрессивнее — в нападках литературной интеллигенции. Их зачинщиком стал разочаровавшийся бывший гурджиевец Луи Повель, а затем нападки продолжили традиционалисты — в лобовой атаке, предпринятой Уиттоллом Перри от имени своего круга. Липси довольно подробно анализирует полемику вокруг Повеля, и вполне обоснованно: именно здесь кроются истоки непрекращающейся стигматизации Работы. Столь же пристально он рассматривает и Перри; не будь его довольно неистовых обвинений, многие приверженцы традиции Sophia Perennis (вечной мудрости) признали бы естественное сродство с учением Гурджиева. Это вдумчивая и крайне необходимая глава — не только потому, что она устраняет некоторые преграды на пути к лучшему освоению гурджиевской традиции, но и потому, что помогает понять, как эти преграды вообще там возникли.
Как я уже говорила, Роджер Липси тонок. По крайней мере для меня долгие годы его преданности Работе отчётливо проступают в том, как выстроена эта книга, и особенно в кратком послесловии, которое во всех отношениях является шедевром. Никаких инвектив, риторических фейерверков или помпезных финалов — лишь тонкое приглашение-намёк, переданное в нескольких выверенных словах. В последний раз помещая это учение в законную для него линию духовной преемственности, Липси под конец