Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

Имя Г. И. Гурджиева впервые появилось на моём радаре весной 1982 года. Я проводила годичный творческий отпуск по исследовательской стипендии в Колледжвиллском институте экуменических и культурных исследований в Миннесоте, когда коллега между делом бросила мне на стол экземпляр книги П. Д. Успенского «В поисках чудесного» — классических врат в гурджиевскую вселенную. «Я увидела в названии слово „чудесное“ и сразу подумала о тебе», — лукаво заметила она. Она и по сей день так и не призналась, были ли у неё какие-то скрытые мотивы.

Как и многие, кого влечёт к этому учению, я поглощала эту книгу жадными глотками, ощущая, как моя прежде устойчивая христианская вселенная мягко покачивается на своих основаниях. Как ясно даёт понять сам Гурджиев, червоточина, ведущая к восприимчивости, часто открывается через глубокое разочарование: «Блаженны смятенные, ибо они ухватились за жизнь», — как сказано в Евангелии от Фомы. В моём случае это разочарование сгустилось вокруг всё нараставшей горечи от непонимания: почему религия, которая гордится тем, что в самом её эпицентре стоит один из самых сострадательных и всепринимающих учителей, когда-либо ходивших по этой планете, неизменно проявляет себя столь косным, осуждающим и исключающим образом. В учении, разворачивавшемся передо мной, я отчётливо увидела причину, и это видение продолжало раскрываться. Оно раскрывалось вовне, позволяя мне понять, почему весь институциональный процесс раз за разом сходит с рельсов. (Как сухо замечает Джейкоб Нидлман, проницательный современный комментатор-гурджиевец: «Требовать от христиан в их обычном состоянии сознания следовать учению Христа — всё равно что требовать от камней отрастить крылья и полететь к морю».) Но оно раскрывалось и внутрь. Или, вернее сказать, сжималось внутрь, затягивая петлю всё туже вокруг тех же самых проявлений непоследовательности и нехватки сознательного присутствия во мне самой. Я ощутила глубокий отклик на переживание одной из участниц тех ранних гурджиевских встреч (её Роджер Липси цитирует далее в этой книге); я «осознавала, что меня подвели к самому краю сознательной возможности, в которой странным образом сочетались и страдание, и ликование».

Со временем я нашла свой путь в Работу — так обычно называют организованную сеть групп, раскинувшуюся на нескольких континентах, участники которых посвящают себя практическому изучению учения Гурджиева. Это потребовало определённых усилий, поскольку тогда — даже в большей степени, чем сейчас, — Работа предпочитала держаться несколько в тени и следовала правилам традиционных эзотерических групп, делая входные врата своего рода проверкой на прочность. Но после пары неудачных попыток я в конце концов оказалась в квартире в Верхнем Манхэттене, лицом к лицу с внушительным доктором Уильямом Уэлчем, одним из величественных патриархов ранней эпохи Работы. Подробнее с ним вы познакомитесь ближе к концу этой книги. Он выслушал мой рассказ с серьёзным, размеренным вниманием, словно взвешивая меня на весах, а затем направил в канадский центр, работавший под его непосредственным руководством. Перед тамошними учителями и собратьями по поиску я в неоплатном долгу благодарности за то, что они открыли глаза и сердце этой «говорящей голове», прежде столь очаровательно пребывавшей в неведении, навстречу более широкому миру присутствия и сознательного внимания. После тех семи лет активного участия я вернулась со своим христианством, полностью наполненным новой жизнью и преображённым, выведенным на несравненно больший масштаб и перенесённым на карту пути, которая наконец свела воедино всю картину.

Меня, конечно, деликатно предупреждали — ещё одна почтенная традиция эзотерических школ, — что нужно быть осмотрительной, делясь этими идеями. Не то чтобы требовалось хранить их в строгой тайне, но поскольку главная предпосылка любой внутренней работы состоит в том, что способность воспринять учение напрямую связана с состоянием бытия человека, можно было практически не сомневаться: эти идеи будут превратно поняты и исподволь искажены на обоих концах цепочки передачи. И всё же, когда благодаря некоторым из подлинных, уникальных и наглядно практичных идей и концептуальных рамок, открывающихся через Работу, мои собственные жизненные горизонты распахнулись настежь, мне показалось, что они заслуживают более широкого распространения. Казалось, что их истинный дом находится непосредственно в русле великой интеллектуальной и духовной традиции Запада, где в наши всё более тревожные для всей планеты времена они нужны как никогда остро.

Разумеется, если верить в провиденциальную причинность, сопутствующую подобным передачам, это совершенно очевидно; ведь если Гурджиев действительно был тем, кем себя называл — а именно таким его признавали и некоторые из самых проницательных и чутких умов нашего времени, — он действовал не сам по себе, а как «человек под властью», выполнявший несомненное космическое поручение. Рождённый в Армении в 1866 году и выросший в духовном и культурном плавильном котле, где деятельно переплетались православные, суфийские, езидские и шаманские влияния, он рано уверился в том, что некогда существовал уровень бытия и понимание космической ответственности — «Зачем мы здесь?» — ныне утраченные современным человечеством. Его пророческая миссия, по-видимому, заключалась в том, чтобы собрать эти древние осколки знания и кропотливо свести их воедино в категории мысли и практики, применимые на современном Западе. И именно это он и сделал. После двадцати лет поисков, проходивших главным образом на Ближнем Востоке, в Центральной Азии и на Тибете, накануне Первой мировой войны он прибыл в Санкт-Петербург и начал открыто учительствовать, не в последнюю очередь преподавая священные танцы. Вскоре он собрал вокруг себя круг исключительно одарённых учеников, в числе которых был и П. Д. Успенский. И вновь, словно по знаку провидения, политические потрясения начала XX века неуклонно смещали эту группу на запад, пока она наконец не обосновалась в окрестностях Парижа, где Гурджиев на протяжении более чем трёх десятилетий экспериментировал с самыми разными форматами обучения, включая свой знаменитый «Институт гармонического развития человека». С этого парижского командного пункта учение распространялось по всему миру потоками преданных учеников.

Тем, кто незнаком с этим учением, я могла бы описать его как ранний прообраз того, что сегодня мы назвали бы «тренировкой осознанности», в сочетании с замысловатой космологией и ещё более сложной метафизикой, которая неизменно интригует людей интеллектуально въедливого склада. Многие из тех, кто знает учение лишь по его идеям, находят его чересчур рассудочным и отталкивающим. Но Работе присуща и необыкновенная сердечность, воплощённая главным образом в упомянутых священных танцах (или «Движениях», как их называют чаще), которые служат не только мощным объединяющим противовесом интеллектуальному содержанию, но и фактическим литургическим выражением обжигающего