Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Опубликованные лишь в 1975 году, эти лекции десятилетиями читались в машинописи в гурджиевских домах, а содержащиеся в них взгляды перешли в устное учение — длящуюся беседу внутри общин между опытными участниками, старшими, младшими и сверстниками. Где бы они ни существовали, устные учения могут быть упражнениями в повторении и постепенной утрате или же, напротив, ежедневным переоткрытием того, что имело значение всегда, обновляемым новыми озарениями и живым опытом. Подлинные устные учения творчески неустойчивы: они обладают всеми ресурсами, необходимыми для того, чтобы продолжать развиваться, но таят в себе и возможность остановиться, застыть на месте. Это ставит экзистенциальную задачу; это обязывает тех, кто направляет устные учения, быть предельно чуткими к нюансам и переменам, помня при этом о том, что было сказано вначале. Однажды человек, которому я и многие другие обязаны очень многим, лорд Пентленд, заметил группе своих учеников, что «пожертвования в пользу знания будут с благодарностью приняты», будто он был сборщиком пожертвований. Это было забавно, это было полно жизни.
Позднее, той зимой и весной 1923 года, Гурджиев продолжал подробно излагать «коллективный метод» в лекциях. Помимо прочего, он просил общину различать подлинную мысль — более спокойную, ясную, бьющую в цель — и то, что он называл формирующим аппаратом, мельницей ментальных ассоциаций и нагромождением ярлыков, занимающих место подлинной мысли. Гурджиев питал огромное доверие к способности подлинного ума направлять процесс освобождения — например, исследовать и понимать влияния, под которыми мы живём: одни из них поддерживают жизнь, другие вредоносны: «Лично я посоветовал бы вам попытаться освободиться и делать это без лишнего теоретизирования, с помощью простого рассуждения, активного рассуждения, с самими собой 65». В качестве иллюстрации он привёл развёрнутый пример активного рассуждения вокруг столь привычного явления, как обида: «Здесь М., а также К. Мы живём вместе. М. назвал меня дураком — я обижен. К. презрительно посмотрел на меня — я обижен... Я задет и долго не успокоюсь и не приду в себя». Последующее рассуждение ведёт к независимости ума и сердца — отзывчивых к другим, но владеющих собой. «М. назвал меня дураком. Почему я должен обижаться?... Разве он непременно должен быть мудрецом? Он сам может быть дураком или сумасшедшим... Если дурак назвал меня дураком, внутри меня это не задевает... Но если в данном случае я был дураком и меня назвали дураком, мне не обидно, потому что моя задача — не быть дураком... Значит, он напоминает мне, помогает мне осознать, что я дурак и поступил глупо. Я подумаю об этом и, возможно, не поступлю глупо в следующий раз 66». Это та область в учении Гурджиева — более широкая в самом учении, чем позволяют судить эти несколько процитированных слов, — где стоицизм Эпиктета и Марка Аврелия обретает своё обновление, своё место в современной жизни.
Воспоминание об этом обновлении приносит мне таинственное удовлетворение, словно хоть раз течение времени не стёрло всё, всё хорошее. В каком-то сокровенном уголке своего «я» я — солдат, воюющий со временем; возможно, все мы таковы. Исконные учения стоиков, столь мощные на страницах книг, тем не менее должны причалить к сегодняшней жизни, соединиться с общим делом — жить с пониманием. Гурджиев предлагал и предлагает необходимое связующее звено. Чем бы ещё ни являлось учение Гурджиева, оно, несомненно, представляет собой возрождение настойчивого света стоицизма, которому с драматическим чутьём учил Эпиктет и с изысканной задумчивостью — Марк Аврелий. Насколько мне известно, Гурджиев не упоминал ни того, ни другого по имени; тем не менее они рядом.
Продолжая разъяснять, что он имел в виду под активным рассуждением, Гурджиев высказал то, что кажется мне классическим суждением о двух видах любви к себе: «Мы не владеем собой и не обладаем подлинной любовью к себе... Любовь к себе — это ад, и любовь к себе — это рай. Эти две, носящие одно и то же имя, внешне похожи, но совершенно различны и противоположны друг другу по сущности... Наша цель должна заключаться в том, чтобы иметь любовь к себе. Если у нас есть любовь к себе, уже в силу одного этого мы освободимся от многих врагов в нас. Мы можем даже освободиться от этих главных — мистера Самолюбие и миссис Тщеславие 67». И на этом беседа заканчивается, хотя и с прощальной иронией и предостережением: «КАК отличить один вид любви к себе от другого?... Слава Богу, нам, сидящим здесь, не грозит перепутать одно с другим. Нам повезло! Подлинная любовь к себе начисто отсутствует, так что и путать нечего». Это вполне в духе Эпиктета — старый наставник был скуп на похвалы и утешения. Но Гурджиев оставлял и росток надежды: «Активному рассуждению учатся на практике; его следует практиковать долго и во множестве различных способов 68». В более поздние годы он часто говорил: «Повторять, повторять, повторять». В 1940-х годах, когда блестящая ученица сообщила об ослепительных результатах своих первых опытов с внутренним упражнением, он выказал полнейшее пренебрежение. То, о чём она говорила, ни в малейшей степени его не интересовало; потребовалась бы ещё тысяча попыток, чтобы достичь по-настоящему ценных результатов. Норма упорной практики была заложена в Приере.
Следует коснуться ещё одной темы в лекциях тех месяцев: необходимости экономить энергию, наблюдать и уменьшать хроническое физическое напряжение и исследовать возможность сознательного расслабления. Как и всегда, учение было предельно практичным; речь шла о телах в