Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Доктор Янг прав насчёт безопасности: происшествия действительно случались. Самая незабываемая история связана с Чеховичем — молодым, отважным и уставшим до мозга костей. Однажды ночью, ближе к завершению строительства, он поднялся по приставной лестнице к поперечной балке, чтобы проложить электропроводку, — и там, наверху, уснул от крайнего изнеможения. Чехович вспоминал:
Ожидая, пока мне подадут провода, я, судя по всему, инстинктивно обхватил балку руками и крепко уснул. Позже я узнал, что мне кричали несколько раз, собираясь бросить провода. Услышав эти повторные оклики, господин Гурджиев подбежал и тут же расставил людей под балкой, чтобы смягчить возможное падение. Затем, прижав палец к губам, он призвал к тишине... и вскарабкался наверх, словно кошка. Говоря очень тихо, он обхватил меня руками, чтобы надёжно удержать на балке. Я проснулся от его мягкого и ласкового голоса. Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать странность ситуации, сделавшей меня достойным столь братской любви. Убедившись, что я пришёл в себя, он разжал руки и тут же приказал мне спускаться. Но едва мои ноги коснулись земли, как его нежность улетучилась, и он отругал меня так сурово, что я прокрался к своей кровати и спрятался с головой под одеялом.*° 46
Дж. Г. Беннетт со знанием дела уподоблял убранство и атмосферу Дома для занятий суфийским обителям, которые он посещал в Турции; уверен, он прав 47. Но в нём отражалась и иная атмосфера: те скромные стеклянные парниковые рамы для огурцов, превращённые с помощью полупрозрачной краски в витражи с ковровыми мотивами, напоминали о французских соборах; круглый стеклянный фонтан с ароматизированной водой и меняющейся цветной подсветкой (наверняка запускавшийся только в дни приёма гостей) свидетельствовал о присущем Гурджиеву — вероятно, врождённом — чувстве театральности и роскоши, двусмысленно балансировавшем где-то между излишеством и самим совершенством. К тому же Дом для занятий представлял собой импровизированную каркасную постройку, а вовсе не каменную кладку на века. Это не имело значения. Внутреннее пространство, по всем трезвым свидетельствам, было священным. Гурджиев знал, что должно там происходить: практика и показ танцев и музыки, требовавших такого внимания, такой сосредоточенности, любви и заботы, чтобы атмосфера Дома для занятий вбирала всё это — и отдавала обратно.
Дома учения уже давно нет. Не знаю, пытался ли кто-нибудь всерьёз воссоздать его по фотографиям и словесным описаниям — а их немало, и они образуют лоскутное полотно, которое можно было бы собрать воедино. Однако тридцать восемь афоризмов Гурджиева, написанных краской на деревянных элементах конструкции, над главным входом и в других местах внутри здания, сохранились и были опубликованы 48. Подобно афоризмам Пифагора в своё время и на своём месте, они обращались к ценностям и установкам, призванным задавать уклад дома и давать его обитателям пищу для размышлений. И вновь в духе Пифагора они не были просто выписаны по-английски или по-русски — нет, они были скрыты от посторонних за завесой особого шрифта Приере (Prieuré), разработанного Гурджиевым и Александром де Зальцманом и известного лишь обитателям Института. Чехович вспоминал, как эти афоризмы вписывались в повседневную жизнь.
Однажды Георгий Иванович показал нам фонетический алфавит, буквы которого были навеяны персидской письменностью. Эти буквы были придуманы и нарисованы Александром де Зальцманом и могли с одинаковым успехом использоваться для любого языка. Пользуясь этим алфавитом, де Зальцман каллиграфически вывел на стенах Дома учения афоризмы, сформулированные господином Гурджиевым. Мы проводили много времени, расшифровывая эти надписи и размышляя о том, как они могли бы осветить нашу повседневную жизнь и наши взаимные отношения 49.
Возможно, плавный грузинский алфавит также оказал влияние на шрифт Приере — де Зальцман наверняка знал его с детства. Всё ещё есть считаные люди, владеющие этим шрифтом, и одному из них я признателен за рисунок 6.
Не меньше, чем любой уцелевший предмет или воспоминание, эти афоризмы отражают ценности Гурджиева и ценности учения. Критики Гурджиева никогда не заходили достаточно далеко в глубь того, что Рене Зюбер однажды назвал «le continent Gurdjieff», чтобы заметить или оценить афоризмы 50. Их слишком много, чтобы исследовать здесь все, и, подобно делениям на компасе, ни одним из них нельзя пренебречь, однако нам стоит поразмыслить о некоторых из них. Афоризм, представленный на рисунке 6, гласит: «Помни, что ты пришёл сюда, уже поняв необходимость борьбы с собой — только с собой. Поэтому благодари всякого, кто даёт тебе эту возможность». Говорят, он был начертан на притолоке у входа; я в этом не сомневаюсь, поскольку он задаёт условия добровольного соглашения с собой и другими. Люди, работающие бок о бок, — это не просто взаимное упражнение в терпении — отнюдь нет, между ними могут возникать крепкие узы доверия и взаимного уважения, — но когда возникают трудности, даже серьёзные трудности, для тех, кто готов её принять, мудрость оказывается под рукой. Человек делает всё возможное, чтобы проявлять терпимость, с некоторой внутренней дистанции следить за яркими хитросплетениями дискомфорта; на этом пути лежит целый мир полезного самопознания. Но это упражнение вовсе не должно быть бесконечным самоуничижением. Годы спустя в Париже, во время оккупации, Гурджиев ясно показал это в беседе с учеником, спросившим, как реагировать на коллегу, который украл у него коробок спичек — казалось бы, сущая мелочь, но спички в то время были редкостью. Гурджиев ответил, что тот мог бы не обращать внимания на подобные мелкие неприятности — но вполне может прийти время, когда ему придётся подойти к мелкому воришке и сказать: «Пожалуйста, не кради больше мои спички, они мне нужны; сейчас военное время. Не кради у меня»?!